Потерянные в Майнкрафте
Шрифт:
В номере я вытащил из-за пояса рулон Леноры. Развернул и уставился на план помещения. База была значительно больше, чем я предполагал. Жаль, что Ленора стащила экземпляр без обозначений. Я понятия не имел, для чего могут быть нужны все эти дополнительные площади.
Из-под чертежа торчал еще один лист. Длинный список фамилий. Сотрудники базы? Нет. Ни моей, ни Ленориной фамилий не было. Зато обнаружилась Чуликова. Что там про нее говорили? Неважно, потому что… Взгляд зацепился за знакомое имя. Максимов. Антон Корнеевич. Думаете, у многих отец – Корней? Лично я
Ленора что-то знает, это точно. А у меня даже ее телефона нет. Я пошарился в соцсетях, но поиск не дал результатов.
А потом пришел отец и сказал, что интернет мне больше не нужен.
И вот я лежу на диване, одним глазом смотрю в книгу, а другим – внутрь себя. И вижу я в себе тотальную смуту: игровые экраны, «Майнкрафт»-локации, чужие ники… Тоху, так и не прочитавшего мое сообщение. И зачем-то коленку в прорези джинсов. Да.
Отец вернулся в номер поздно. Измотанный, но довольный, это читалось в отсутствии складок на лбу. Надо понимать, его порадовали какие-то профессиональные результаты. Я на секунду даже поверил, что он забыл про мою послеобеденную вылазку. Но он не забыл. Скользнув взглядом по нетронутому ужину, он покачал головой:
– Послезавтра поедешь домой. Будет транспорт, тебя проводят, посадят на самолет.
Что тут сказать? Нет, не поеду? Возмутиться? Мы оба знаем: нарочно или нет, но я пересек границу запретной зоны. И пока еще можно было избежать последствий. Раз отец не едет со мной, значит, его не отстранили от работы. Да и с чего бы? В целом все выглядело безобидно и серьезных опасений не вызывало: глупые подростки забурились в рабочее крыло. Однако на всякий случай меня решили изъять из системы.
– А Лен… Элеонора?
– Почему тебя это интересует?
Отец посмотрел на меня и сам понял, что сморозил глупость. Судя по тому, что он видел в коридоре возле лабораторий, меня это должно интересовать до истерики. До какого-нибудь дикого подросткового протеста. Может быть, даже не вполне безопасного. В общем, он сообразил.
– Она не поедет.
– В смысле не поедет?! – Я резко забыл о наших с ней как бы отношениях, настолько мне стало обидно за себя. Ленора, значит, останется и все выяснит, а я, как последний лох, отправлюсь к мамочке?!
Отец молчал. Он считал, что сказал достаточно. Я взвесил свои шансы. Может, если резко заболеть, меня не отправят так сразу. Все-таки путь неблизкий. Но я понимал, что успешно симулировать болезнь среди такого количества неглупых людей мне вряд ли удастся.
Ну что же. Остается играть ва-банк. Меня уже практически выкинули с базы, так что, кроме элементарной осторожности, меня больше ничего не сдерживает. Если не палиться в открытую, то можно успеть все выяснить самому, без всяких там Ленор.
Я демонстративно покидал в чемодан основную часть вещей и завалился в кровать. В пижаме, которую до этого не надевал ни разу. Мама положила ее на всякий случай. Она почему-то думала, что если база находится в
Отец в этот раз не стал засиживаться за работой, как обычно, а последовал моему примеру и укутался в одеяло.
Убедившись, что он ровно и глубоко дышит, я потихоньку спустил ноги с кровати и засунул их в кроссовки. Самые мягкие бесшумные кроссовки, какие у меня были. Имитируя сборы, я заранее поставил их возле тумбочки.
Везение сопутствовало мне несказанно: чудесным образом я не издал ни звука. Именно поэтому я чуть не обделался, когда взялся за ручку двери, а из темноты предупредили:
– Игнат, не надо.
– Абырвалг! – вырвалось у меня.
Я не это, конечно, произнес. Но вынужден довольствоваться здесь печатными символами. Отец включил ночник. Мой возглас он никак не прокомментировал.
– Сядь, – сказал он.
– Нет, – сказал я.
Открыто конфликтовать я не планировал, тем более что это явно не приблизит меня к цели. Но и садиться, как послушный детсадовец, тоже не хотел.
Отец вздохнул. Я понимаю, он в принципе мало говорит, но сейчас ему предстояло как-то преодолеть себя на долгое внушение. Но он сказал совсем не то, чего я ожидал. Всего два слова он сказал как отрезал.
– Элеонора больна.
– Что?
У меня мозг взорвался от вопросов, которые перестали помещаться в голове. Чем больна?
Как? Она приехала лечиться? Ее потому все время пасут? Почему я не догадался?..
Да откуда мне и узнать было, о таком ведь не говорят при знакомстве. Я медленно опустился в кресло. Отец снова вздохнул и сел, нахмурив брови.
– Понятно. – Он потер щеку. – Она тебе не сказала.
– Она… – я решил не канителить и начать сразу с худшего, – типа умирает, что ли?
Я чесал и чесал правую бровь и, по ходу, совсем этого не замечал.
– Игнат.
Отец дождался, когда я наконец уберу от лица руки и посмотрю на него.
– Я должен был предупредить тебя сразу. – Он смотрел на меня как доктор, который сообщает родным неутешительную новость. Впрочем, он и был доктором.
– Ты не мог меня предупредить. Откуда тебе было знать, с кем я знакомлюсь и как намерен поступать. – Я по-прежнему не понимал, насколько она больна, и меня бомбило от злости. – Но ты мог рассказать. Ну… как отец сыну. Просто поделиться.
Я закусил губу. Он приподнялся. Наверное, хотел подойти, но почувствовал, что это будет мне неприятно, и остался на месте.
– Как врач, – сказал он, – я не имею права говорить о болезни без разрешения пациента.
Но как человек и твой отец скажу тебе правду: я не знаю. Элеонора – сложный случай. Мы не в состоянии определить, как будет развиваться ее болезнь. Возможно, с такой патологией головного мозга она сможет дожить до момента, когда придумают, как это лечить. Но возможно, что счет идет на… месяцы? дни? Никакие предположения не будут верны. Пока что ей категорически запрещено ударяться головой. Или падать в обморок, если это можно запретить.