Потерянный разум
Шрифт:
Советская бюрократическая система была поразительно простой и малой по численности. Очень большая часть функций управления выполнялась на «молекулярном» уровне самими гражданами в сети общественных организаций (например, партийных). В журнале “Экономические науки” (1989, № 8, с. 114-117) была опубликована справка о численности работников государственного управления СССР в 1985г.
Всего работников номенклатуры управленческого персонала (без аппарата общественных и кооперативных организаций) было в СССР 14,5 млн. человек. Если добавить работников охраны, курьеров, машинисток и других работников, не входящих в номенклатуру должностей, то это число вырастет на 2,8 млн. человек.
Из 14,5 млн. государственных управленческих служащих 12,5 млн. составляли управленческий
Что мы могли наблюдать после того, как советский тип государства был ликвидирован? Чиновничий аппарат и бюрократизация в РФ фантастически превысили то, чем мы возмущались в СССР. Наша интеллигенция не знает этого или не хочет знать уже не столько из-за идеологической слепоты, сколько из-за утраты способности к рефлексии. Миф не поколеблен.
Вот другой примечательный пример мифотворчества. В.Новодворская пишет о событии, которое произошло, когда ей было 17 лет, и которое предопределило все ее антисоветское мировоззрение: “В 1967 году отец… положил мне на стол “Один день Ивана Денисовича”… Эта книга решила все. Не успела я дочитать последнюю страницу, как мир рухнул… Теперь я знала, что буду делать всю оставшуюся жизнь. Решение было принято в 17 лет, и, если юный Ганнибал поклялся в ненависти к Риму, я поклялась в ненависти к коммунизму, КГБ и СССР. Вывод был сделан холодно и безапелляционно: раз при социализме оказались возможными концлагеря, социализм должен пасть. Из тех скудных исторических источников о жизни на Западе, которые оказались мне доступны, я уяснила себе, что там “ЭТОГО” не было. Следовательно, нужно было “строить” капитализм”168.
Примем это ее странное объяснение за искреннее, за определенную модель внутреннего рассуждения, которую она нам предлагает. Мы видим перед собой конструкцию, построенную как антипод всей системе норм рационального мышления. Не могла юная Новодворская ничего не знать о Холокосте и о том, что “ЭТО” было именно на Западе и именно при капитализме. Просто она свое отрицание советского строя “уже фанатически исповедовала и приютила в своем сердце в качестве убеждения” — и потому исключила образ Холокоста из своих рассуждений по данному вопросу (хотя, возможно, активно использовала образ Холокоста для подкрепления иных своих убеждений — антифашистских и пр.). Точно так же, не могла она ничего не знать о колониальных захватах, о жестокости войн Запада в Алжире и Вьетнаме, не читать “Хижины дяди Тома”.
Для создания в ее представлении мифа “доброго Запада” ей пришлось отсечь и убрать подальше огромные куски заведомо известного ей знания. При обсуждении мемуаров В.Новодворской в Интернете встретилось такое сообщение: “Одна из газет несколько лет назад рассказала историю, которая журналисту показалась забавной, а мне кажется весьма поучительной — о том, как В. Новодворская стала антикоммунисткой. Оказывается, в возрасте 16 лет “девочка Лера” пришла в райком комсомола и потребовала, чтобы ее послали в Латинскую Америку воевать против наймитов мирового капитала и за торжество мировой революции. Ей объяснили, что она больше сделает для дела мировой революции, если будет хорошо учиться, и вежливо проводили до дверей. Через день она пришла снова — на этот раз ее выпроводили не так вежливо. Еще через день ее просто прогнали. А через два года Новодворская расклеивала по Москве антисоветские листовки”.
Более того, свои мемуары она предъявила сегодня, через сорок долгих лет. За это время произошло множество событий, которые она обязана была применить для исправления своей юношеской модели, но она этого не делает. Ее любовь к Западу стала просто оголтелой, никакие его актуальные жестокости этой любви поколебать не могут, и параллельно с этим растет ее ненависть к “социализму” с его давно канувшим в историю Иваном Денисовичем. Так
Вот пример сознательного создания мифа, который заведомо является изощренной и оскорбляющей память ложью, но этот факт совершенно не трогает авторов, в том числе людей, часто общающихся с публикой. В их сознании истина действительно не имеет никакой ценности, и следование ей исключено из их интеллектуальных норм. Речь идет о сценарии полнометражного художественного фильма “Дом”, над которым работает Алексей Учитель.
Интернет-издание “Живой журнал” пишет: “Фабула фильма такова — союзники, сопровождавшие Полярные конвои, жаловались советским властям, что страдают без женской ласки после длительного похода в арктических водах. По решению Обкомов партии в Мурманске, Архангельске и Молотове (ныне Североморск) были организованы публичные дома (официально они именовались Дом Культуры, Интернациональный клуб и т.д.), куда набирались комсомолки от 17 до 25 лет. После войны, в 45-м году, всех женщин, работавших в подобных Домах, погрузили на баржи, вывезли в Северное море, где баржи торпедировали. Погибли несколько сотен красивых и молодых женщин. Море в тот день было абсолютно ровным, как зеркало, и головы женщин еще какое-то время были видны на поверхности воды. История такого Дома в Мурманске и рассказ о судьбах нескольких людей положены в основу фильма (история — Александр Рогожкин, сценарий Грегори Маркуэт, русская версия Дуня Смирнова, режиссер — Алексей Учитель)”170.
Как сообщает журналист, “сценарий, появившийся в журнале “Искусство кино”, в отношении героев повествования переполнен бранными, откровенно пренебрежительными словами (козлы, сука старая, кот шелудивый, кобель, дегенераты, подстилка вонючая, стадо обезьян и так далее — круче!), ненормативной лексикой… Многие из российских участников арктических операций живут ныне в Петербурге. Они написали тогда еще губернатору Владимиру Яковлеву требование запретить планы киношников организовать съемки в Кронштадте… Я тоже разговаривала с режиссером Учителем несколько раз по телефону. При первом же знакомстве Алексей Ефимович признался, что изменит концовку фильма. Он и сам не верит, что девушек посадили на баржу и расстреляли торпедами с подводной лодки. Явный перебор!… Но в целом он собирался (и собирается) придерживаться задуманной концепции. На Пасху в прошлом году (накануне Алексей Учитель удостоился высокого звания народного артиста России!), поздравляя мастера с наградой, я выразила надежду, что Господь вразумит его”171.
Возмущены были и английские моряки. Влиятельная лондонская газета писала в статье под заголовком “Ветераны арктических конвоев столкнулись с новым противником”: “Выжившие после нападений немецких подводных лодок приведены в ярость создателями фильма, рисующими их восторженными клиентами публичного дома”.
В прессе опубликованы высказывания по поводу сценария многих живых участников тех событий — и в РФ, и в Великобритании. Все трясутся от бессильной ярости перед лицом аболютно хладнокровной лжи. Как будто этот подлый постмодернизм наступает на грудь поверженным людям, продолжающим верить в истину и совесть. Журналист встречалась с семьей тогдашнего директора Интернационального клуба: “Какой бордель, Господи помилуй!” — интеллигентные люди, жена и дочь Курта просто раздавлены содержанием опубликованного рогожкинского сценария. Его “дом” населен гротесковыми персонажами: хищной шпаной, спившимися охранниками, ослепшим от денатурата музыкантом, ордами союзников, прибывающими на “обслуживание” в бордель, и доведенными до животного состояния и матерного языка “лицами из администрации”.
Здесь нас более всего интересует тот факт, что режиссер, принципиально отвергший привычные нормы рациональности и интеллектуальной совести, не видит в этом никакой проблемы и находит поддержку в среде элиты художественной интеллигенции — она удостаивает его звания народного артиста России. Дуня Смирнова, дочь автора повести “Брестская крепость”, ведущая по телевидению морализаторскую программу, пишет по сценарию какого-то мерзавца Грегори Маркуэта “русскую версию” наполненного русофобией фильма — и никаких психологических проблем. Это — новое состояние нашей культуры, состояние опасной болезни.