Потерянный Ван Гог
Шрифт:
– Текущий список картин, подлежащих репатриации, не маленький, – говорил представитель реституции. Он был молод, чуть старше тридцати, с бородой, в костюме, носках и сандалиях. – Моне из музея в Цюрихе. Франц Марк из немецкого музея. Массовая реституция идет во Франции, пятнадцать работ таких художников, как Шагал и Климт, из таких уважаемых музеев, как Д’Орсе, даже Лувр.
– Да, – тихо сказала куратор. – Но музеи не знали, что они приобретают.
– Иногда. – Представитель повернулся к нам с Аликс. – В настоящее время ваш музей искусств Метрополитен в Нью-Йорке вовлечен в судебный процесс о возвращении нескольких
– Теперь они должны идентифицировать все подобные работы, – заметила Аликс, сославшись на недавний закон, который обязал нью-йоркские музеи вывешивать таблички с указанием произведений искусства, похищенных нацистами.
– Так и должно быть, – сказал он праведным тоном, затем продолжил. – Мондриан в Художественном музее Филадельфии находится под следствием, двадцать девять произведений искусства из музея в Берне, подаренные Корнелиусом Гурлиттом, теперь возвращаются еврейским наследникам.
– Сын Хильдебранда Гурлитта, одного из сотрудничавших с Гитлером арт-дилеров, – понимающе кивнула Аликс.
– Боюсь, что в один прекрасный день музеи могут опустеть, – сказала голландка.
– А какова альтернатива? – спросил представитель. – Держать у себя произведения искусства, о которых известно, что они были украдены?
– Это сложный вопрос для музеев. Те ведь законным образом приобретали произведения искусства, которые, по их мнению, были легальными.
– Но как только они узнают правду, все становится просто. Они должны вернуть предметы, без вопросов.
– Я согласна. Теоретически…
– Теоретически? – настаивал представитель. – Хранить произведения искусства, украденные у изгнанных или убитых людей?
– Некоторые учреждения заключили с наследниками соглашения, позволившие им сохранить у себя экспонаты, – защищалась куратор. Я прекрасно понимал ее точку зрения. Но понимал и позицию представителя. Это была щекотливая тема, и я был рад, что этот разговор прервался с началом церемонии.
Сначала произнесли несколько слов директор музея и мэр, затем наследник – хорошо одетый и ухоженный мужчина в годах – рассказал о своих бабушке и дедушке.
– Судя по имеющимся свидетельствам, они были добрыми и щедрыми людьми, филантропами и коллекционерами произведений искусства, которые, как и многие другие, были жестоко лишены своей идентичности, своего имущества и, в конце концов, своей жизни. – Голос его пресекся. – Хотя ничто не может загладить преступления прошлого, важно, что эта картина одного из величайших художников Голландии и всего мира, принадлежавшая моим бабушке и дедушке и являющаяся частью их наследия, была возвращена законным путем. Это событие в какой-то степени заживило душевные раны, которые так долго оставались открытыми.
Он поблагодарил музей, затем нас с Аликс, и я, наверное, впервые за все это время понял, к чему мы прикоснулись. Мне подумалось: Винсент тоже был бы счастлив, что его автопортрет вернулся на родину.
Смита и Ван Страатен никто не благодарил; считалось, что мы с Аликс просто нашли картину и вернули ее. Мы не произносили речей, просто сказали несколько добрых слов наследнику, который еще раз искренне и сердечно нас поблагодарил. Как и мы, он не заработал денег на возвращении картины. Потом мы ушли, под тем предлогом, что нам уже пора на самолет. Нам было приятно, что картина нашлась и вернулась
В самолете я заснул, и мне снились сплошные кошмары: связанная Аликс, расстреливаемые люди, прыжки в окно – и все это по кругу, пока я вдруг не проснулся. За этими снами тоже что-то скрывалось, и я попытался вспомнить, что именно, но это оказалось непосильной задачей.
91
Нью-Йорк, Бауэри
Была весна – то редкое в Нью-Йорке двухнедельное событие, когда деревья стоят в цвету, рестораны на открытом воздухе переполнены, люди бегают и катаются на велосипедах, наслаждаясь хорошей погодой. Я вернулся к преподаванию, а Аликс усердно работала над своей диссертацией. О ее отце не было никаких известий, и мы предположили, что он все еще на свободе с эскизом Ван Гога – не той добычей, за которой он охотился, но достаточной, чтобы согреть сердце похитителя шедевров. До тех пор, пока его не поймают.
В тот день Аликс, как обычно, уехала в пригород повидаться с матерью, а я, готовясь к грядущей выставке, взялся за краски. Окна были открыты, и в них залетал весенний ветерок, пропитанный выхлопными газами, запахом мусора и таким количеством дыма от травки, что можно было поймать кайф.
Я работал над картиной по наитию, выводя на холсте как бы внутреннюю рамку. Осознав, что получилось окно, я набросал в нем фигуры, темные и безликие. Пока моя кисть двигалась по холсту, я понял, что воссоздаю открытое окно дома Туссена в ту ночь в Овер-сюр-Уаз, когда мы со Смитом прятались в траве, наблюдая и подслушивая разговоры людей в комнате. Их голоса вдруг снова всплыли в моей памяти. Сначала это были бессвязные слова, но потом они сложились в целые фразы, одна из которых не давала мне покоя, и в конце концов я вынужден был отложить кисти.
Маттиа Бюлер был одет в рубашку персикового цвета и синий льняной костюм. Все в нем, как всегда, было безупречно. Он провел меня в свой кабинет и стал расспрашивать о поездке: заходил ли я в галереи, которые он предложил, и встречался ли с дилерами – о чем он, конечно, уже и так знал. Я коротко ответил «да» и как бы невзначай спросил в ответ:
– Вы слышали, что Стефан Альбрехт арестован?
– В самом деле? – Бюлер, казалось, был потрясен, его двухцветные глаза даже расширились. – Но за что, черт возьми?
– За торговлю произведениями искусства, которые награбили нацисты.
– Да? Вы, должно быть, ошибаетесь. Стефан Альбрехт – очень честный человек, наиболее безупречный.
– Об этом писали в новостях.
– Эти новости прошли мимо меня.
– Вы ведь работали с ним, не так ли?
– У нас были кое-какие… дела. – Он говорил еще медленнее, чем обычно, словно взвешивая каждое слово. – Но их было немного… и они были далеко друг от друга. То есть с перерывами. Длительными.
– Вот странно, – произнес я все тем же светским тоном. – Помнится, женщина, коллега Альбрехта, спрашивала, сказал ли он своему партнеру, Маттиа, о картине, которую он продавал. – Фраза, услышанная под окном Туссена, теперь не выходила у меня из головы. «Маттиа знает, что картина у тебя, или ты собираешься отстранить своего партнера от сделки?»