Потерявшая сердце
Шрифт:
— Что княгиня? — прервал этот поток пустословия Шувалов.
— Слава Богу, разродилась девочкой, — отвел взгляд князь.
— Ты как будто не рад? — насторожился Евгений.
— Роды были тяжелыми, — признался Павел, — не хочется об этом вспоминать. Я едва не потерял Олю…
Княгиня Ольга, впервые увидев свое дитя, вновь расплакалась, на этот раз от счастья. Однако грудь малышке не дала, чувствуя себя слишком слабой.
— Я еще не так здорова, — жаловалась она супругу.
Впрочем, для девочки уже была привезена кормилица — рослая, молчаливая крестьянка
— А где моя старая няня, которую мы выписали из деревни? — поинтересовалась между прочим княгиня.
— Старуха занемогла, — признался Головин, — я наградил ее и отправил назад в деревню. К тому же в ней нет нужды. У нашей девочки будет английская няня. Я хочу, чтобы Татьяна сразу заговорила и по-французски, и по-английски.
— Ах, милый, ты прекрасный отец, но до этого еще так далеко! — рассмеялась княгиня.
Зинаида оказалась права в своих предположениях. Счастливую мать не удивила ни замена всех поголовно слуг, ни появление в доме нового доктора, ни то, что князь предложил по первому снегу ехать на юг, в его крымское имение, а летом — в освобожденную Европу. Все эти дни Ольга находилась под магнетическим очарованием своей малютки. Девочку решили назвать в честь баснословно богатой престарелой родственницы и уже начали подготовку к пышным крестинам. Впрочем, много гостей не предполагалось — человек двадцать, самых близких.
— Какая она у нас красавица! — лепетала мать, склоняясь над малышкой. — На кого же она похожа? Иной день мне кажется, что Танюша вся в меня, а порой я вижу, что девочка пошла в тебя, дорогой…
Князь неопределенно хмыкал, а на душе у него кошки скребли…
Евгений поздравил княгиню, пожелал ей скорейшего выздоровления и, едва взглянув на троюродную племянницу, поставил супругов в известность, что сегодня же отбывает в Москву. На самом деле он твердо решил догонять армию, даже если она уже находится на подходе к Парижу. Единственным камнем преткновения был Вилимка. Он ему очень мешал.
— Оставайся у князя Павла, — предложил ему граф. — Сам видишь, семья добрая, богатая, работы с тебя много не спросят.
— Ни за что! — горячо сопротивлялся мальчуган.
— Неужели потащишься со мной на войну? Тебе же всего десять лет…
— Одиннадцать! — возмущенно поправил Вилимка. — А войну я видал, ничего такого! Не возьмете добром, я ползком за вами приползу!
В конце концов граф сдался: «Едем!» — а будущий маленький вояка огласил дом троекратным звонким «Ура!».
Уже трясясь в карете, Вилимка спросил:
— А как так получилось, барин, что у князя дочка было померла, а потом вдруг ожила?
— Что-что? — переспросил Евгений. — Что за глупости? Сплетни из лакейской! Учти, если будешь мне докучать такими пустяками, отправлю тебя по почте в Москву.
Вилимка живо представил себя упакованным в почтовый ящик и больше не задавал вопросов.
Розенгейм встретил старшего полицмейстера со скорбным лицом.
— Должен вам сообщить, что свидание невозможно… — проговорил
— Я должен увидеться с Мещерской и я с ней увижусь! — перебил его Савельев. — По какой причине вы мне отказываете?
— По самой веской, — вздохнул Леонтий Генрихович. — Мещерская умерла вчера, от родов…
— Врешь! — вырвалось у бывшего гусара.
— Извольте выбирать слова, — оскорбился Розенгейм. — Здесь вам не конюшня и не трактир!
Ошеломленный известием, Дмитрий опустился на стул, хотя хозяин кабинета не предлагал ему сесть. «Сгубил сироту! — стучало у него в висках. — Нет и не будет мне прощения!»
— А ребенок? — тихо спросил он. — Ребенок жив?
Начальник тюрьмы покачал головой и услышал, как гость, этот неотесанный солдафон, вдруг застонал. Розенгейм озадачился. Интуиция подсказывала ему, что полицмейстер является отцом ребенка, но ум заядлого шахматиста, привыкший составлять самые сложные логические комбинации, отказывался этому поверить.
— Хотите воды? — Он придвинул к Савельеву графин, но тот вскочил со стула, будто ужаленный какой-то мыслью.
— Где мать и ребенок? Куда вы их дели?
— У нас, между прочим, имеется очень порядочное кладбище, — претенциозно заметил Леонтий Генрихович. — Мы их похоронили, как должно, по христианскому обычаю. Вы не переживайте…
В голосе начальника тюрьмы послышались теплые нотки. Не то чтобы ему стало жаль полицмейстера, просто Розенгейма одолевало любопытство.
— Не желаете взглянуть на могилку? — предложил он.
На простом сосновом кресте, под которым упокоилась Стешка, значилась сделанная черной краской надпись «Елена Денисовна Мещерская». Это была уже вторая поддельная могила графини. Казалось, сама судьба стремится закрепить за нею звание авантюристки.
Противоречивые чувства испытывал Савельев, стоя перед могилой законной супруги. Он почти не знал эту женщину. Провел с ней трое угарных суток в Савельевке, повидался один раз в тюрьме — вот и все. Однако его сердце ныло так, словно он прожил с Еленой всю жизнь. Она была единственной женщиной, к которой он испытывал нечто, кроме желания или презрения. «Вероятно, — запоздало догадывался Савельев, — это и есть ОНО, то САМОЕ, во что я уж не верил!» Бывший гусар даже в мыслях никогда не произносил слово «любовь», считая это глупостью и слюнтяйством.
— Сударь, — оторвал его от скорбных мыслей Розенгейм, — разрешите вам представить нашего тюремного врача… Он сегодня уходит в отставку, это удача, что вы его встретили! Он сможет ответить на ваши вопросы касательно покойницы! — И удалился, не подозревая, что произнес пророчество.
Дмитрий увидел перед собой маленького, сгорбленного старичка с большим потертым саквояжем в руке. Пантелеймон Сидорович только что передал дела новому доктору и уже было собрался уходить, когда заметил на кладбище рядом с могилой «Мещерской» незнакомца в форме полицмейстера, и с ним начальника тюрьмы. Встревожившись, доктор направился к ним.