Потерявшие солнце
Шрифт:
Запахи железа, огня и крови щипали ноздри. Неслышной тенью Антон вальсировал по квартире, перешагивая через то, что еще менее часа назад было людьми. Он не оставлял за спиной опасных пространств и не пропускал ни одного места, способного по объему вместить человека. В голове звенело. По щеке катилась капля пота, которая, казалось, имеет запах крови.
Направо ниша – пусто, шкаф – пусто, налево дверь в комнату, вроде никого… Прижимаясь к левой стене… Вперед…
Чем меньше оставалось непроверенных помещений, тем очевидней становилась то, что Антон понял фактически сразу: ОН ушел, ЕГО здесь нет. От этой мысли
«Сволочь! – закричал он в пролет. – Я найду тебя, тварь, найду, понял?!»
В разбитом окне последнего этажа продолжал петь ветер. Гулко молотил по железной крыше равнодушный питерский дождь.
С кладбища наползал серый, грязный, клубящийся, как вата, туман. Неумолимый дождь моросил, подобно заевшему на одной ноте музыкальному инструменту. Подслеповато щурясь фарами, по разбитому асфальту набережной проносились грузовики. Цыбин отошел от окна и налил себе в грубую фаянсовую кружку кипящего рубинового чая. Он всегда пил его доведенным до температуры расплавленного металла, без сахара, лимона и других добавок, чтобы острее чувствовать бодрящую горечь. До звонка оставалось еще двадцать три минуты, и, опустившись в жесткое, видавшее виды кресло, он снова взял в руки книгу:
Как быстро ты струишься между рук, как ускользаешь, время жизни краткой. Как легок шаг твой, смерть, когда украдкой немой стопой стираешь все вокруг.
Цыбин отпил глоточек раскаленного чаю и зажмурился, ощущая, как горячий шарик катится по пищеводу.
«До чего же близки у испанцев любовь к жизни и восхищение смертью, – подумал он. – Вот где полнота ощущения единоначалия света и тьмы, и во главе угла время: единственное мерило расстояния между ними, неукротимая сила, сводящая их в одной точке».
О смертный жребий, о удел злосчастный! И дня нельзя прожить наверняка, не домогаясь смерти ежечасно! И каждого мгновения тоска нам доказует пыткой, сколь напрасна, сколь тороплива жизнь и сколь хрупка.Телефон зазвонил, противно дребезжа разбитым корпусом. Цыбин посмотрел на часы: ровно четырнадцать ноль-ноль. Он отсчитал шесть звонков. Телефон умолк и ожил ровно через две минуты: звякнул дважды и снова стих. Цыбин отложил книгу. Звонок. Он сразу же поднял трубку.
– Алло! – Голос Анны был, как всегда, низким и хрипловатым, словно она была простужена.
– Это я, – сказал он, – через сорок пять минут, – и повесил трубку.
Одеваясь,
Такси Цыбин поймал на трамвайной остановке, у кладбища, сел на заднее сиденье, чтобы не донимал разговорами шофер, и всю дорогу дремал под монотонный шелест «дворников», изредка глядя сквозь ресницы в покрытое дождевыми струйками лобовое стекло.
Пушки у Артиллерийского музея блестели, отполированные водой. Петропавловка терялась за сеткой дождя. На Анне был зеленый клеенчатый дождевик, надетый на толстый свитер, синие джинсы и высокие резиновые сапоги с завязками спереди. Двумя месяцами раньше она могла бы сойти за грибника, но сейчас, когда листья сохранились лишь в виде гнилых мокрых кучек, а голые ветви деревьев протыкали небо со всех сторон, она выглядела опоздавшей.
– Холодно, – поежилась она вместо приветствия.
– Ночью снег шел. – Цыбин приобнял ее за плечи. – Идем?
Несмотря на середину дня, в парке имени Ленина было сумрачно и пусто, только у «Горьковской» тек непрерывный людской ручей. Возле телефона-автомата Цыбин достал из кармана жетон и носовой платок. Дождавшись, когда у соседнего аппарата молоденькая девушка, по виду – студентка, закончит убеждать маму, чтобы та не волновалась и что «будут исключительно приличные ребята», он обмотал платком микрофон и набрал врезанный в память номер. Ответили почти мгновенно. Это ему не понравилось. Как будто человек сидел у телефона и ждал звонка.
– Слушаю. – Голос был гортанный с металлической ноткой.
– Это экспедитор, – Цыбин слегка сипел в трубку, – товар доставлен в сохранности.
Анна оторвалась от созерцания продуваемой ветром аллеи и, стрельнув на него глазами, слегка улыбнулась.
В эфире немного помолчали.
– Вы доставили намного больше товара, чем мы заказывали, – голос не изменился ни на йоту, – нам не нужно было так много.
– Это мои проблемы, – Цыбин тоже оставался спокоен, – я же не прошу у вас его оплатить. Считайте, что это издержки производства.
– Боюсь, на рынке это может вызвать негативную реакцию общественности.
– Люди, которые занимаются таким серьезным бизнесом, не должны беспокоиться по поводу мнения общественности.
«Гортанный» снова помолчал.
– В какой форме вы хотите получить зарплату?
– В той же, в какой и аванс. Выборг, 21.10.
– Может быть, хватит… – На секунду Цыбину показалось, что «гортанный» сейчас выйдет из себя, но тот сразу поправился: – Впрочем, как скажете.
– Выборг, 21.10, – повторил Цыбин и повесил трубку.
Дождь уменьшился, но небо по-прежнему было затянуто серой пленкой, без всяких просветов. Анна повела носом. В воздухе струился распространяющийся от ларька запах шавермы.
– Есть хочу. Мяса, – как всегда коротко сказала она.
Цыбин улыбнулся, слегка подняв уголки губ.
– В «Антверпен» нас, конечно, в таком виде не пустят, но есть место, где я накормлю тебя превосходным мясом. – Он посмотрел на часы: – У нас еще почти два с половиной часа. Гуляем!