Потешная ракета
Шрифт:
– А вот видим мы еще одного грешника, в коричневом тулупе и красных рукавицах! А тащите его сюда! Будем пилить утробу его грешную вечно, пока требуха не перемелется!
После сих посулов даже те обладатели коричневых тулупов, у коих рукавиц вовсе не было, торопились уйти прочь. Но едва делали несколько шагов, как попадали в руки святых пророков, вызывавших на откровение силы небесные. Откровение состояло в большом количестве намагниченного железа – иголок, спиц, крючьев, ловко помещенных между двумя слоями войлока, пергамента и дерева.
– Как тебя звать-величать? – уцепив
– Авдокимом, – лепетал тот.
– А сейчас, Авдоким, будет тебе откровение: сообщат силы небесные все грехи твои тайные.
Само собой, Авдоким порывался улизнуть. Но не тут-то было! Соседи хватали его за рукава:
– Куда?!
В сей момент один из пророков вопрошал, глядя в небеса, о грехах бедолаги, а другой делал взмах дланью, в рукаве коей угнезден был магнит. Конструкция, разрисованная загадочной картой то ли звездного неба, то ли соседней слободы, начинала лихо вращаться, издавая пугающий пророческий скрежет. Наконец останавливалась, указуя стрелой на словеса.
– А грешен ты, Авдоким, что глядел с похотью на чужую жену! А еще…
– Ах, блудодей, – трясли головами и бородами зрители.
Авдоким вырывался, не жалея рукавов, и торопился скрыться.
Впрочем, бежал он недалеко, ибо рядом сияло уж другое чудо, сотворенное с оптической помощью за счет увязки зеркал. Из скрытой в стене форсунки мелко распылялась вода, свет же передавался от зеркала к зеркалу на кристаль, после попадая на водяное облако.
– А кто желает совершить добровольное пожертвование на содержание монастыря, встань в сие место и узришь радугу!
Фокус состоял в том, что радуга была видна только с обозначенного красным половиком места. Всем остальным зрителям оставалось только с завистью слушать, как жертвователь, вставший на затоптанный алый лоскут, восторженно восклицал:
– Что за чудная картина! Так и играет красками все небо!
На площадке перед химической лабораторий творились иные чуда. Взлетало в небо бирюзовое облако, а в нем возносился на небеса недавно умерший в монастыре безгрешный старец Аввакум. Аввакум хоть и был суховатый, но в костях широкий и тяжелый, так что три монаха, тянувшие невидимый слюдяной канат с помощью лебедки, установленной за скатом крыши, не раз помянули возносящегося старца неуместным словом.
В трапезной были оборудованы еще два чудесных явления.
В красивом ларце за отодвигавшейся дверцей появлялся то черный, то белый петух! Цвет его менялся в зависимости от того, произносил ли зритель молитву или ругался. Ежели говорилась молитва, то петух оказывался белым. После легкой ругани в ларце загадочным образом оказывался дьявольски черный петель.
Честно говоря, было сие чудо самым простым. Задняя стенка ларца могла отодвигаться. Ежели человек говорил молитву, то монах, сидевший за стеной, отодвигал дверцу и заменял черную птицу на белую. И наоборот. По той же системе работала и вечная печь, названная «Манна небесная». За ее задней стеной была тайная дыра, в которую монах беспрерывно протягивал поварешку на длинной держалке и наливал в горшок новую порцию жидкой каши. Стоило богобоязненному посетителю произнести молитву
– Диво дивное! – восклицали самовидцы.
– Чудо явилось! Всем голодным манна! – криком объясняли зрители из первых рядов тем, кто тянул шеи сзади.
– Да как же это? – втихомолку сомневался кое-кто из молодежи (известно, что беспокойное юношество наименее склонно верить чудесам). – Али горшок без дна и снизу кашу в него толкают? Дак нет, вытекла бы… Али арифметика тут применена?
– Арифметика! – возмущались пожилые, видавшие виды москвичи. – Выучили вас на свою голову! Больно умные стали! Бога уж не чтят. Страх потеряли. Вам дают каши, так кланяйтесь с молитвой, да ешьте! Арифметика! Сказал бы еще – грамматика!
И все крепкие верой дружно смеялись:
– Нашелся умник, с помощью грамматики кашу варит. На кол бы тебя посадить, как в прежние времена, чтоб не повадно было клеветать на рождественские чудеса.
– В Шутихе на Сумерках завсегда уж чудо так чудо, – встрял в разговор еще один самовидец. – Прошлый год вода в хмельное вино превращалась. Слепой прозревал. Как завопит: «Свет! Вижу!» – так у всех мурашки по спинам побежали. Нет, сей храм надежный! Потому что стародавний и намоленный.
Феодосия немало была смущена, что выдуманные ею чудеса превратились в вульгарное зрелище.
– Не думал, что события станут столь площадными, – виноватым голосом призналась она вечером другу Варсонофию. – Не желал никого грубо обманывать… Хотел лишь укрепить веру в чудеса, а получилась лжа…
– Сие ложь во спасение, – успокоил товарища Варсонофий. – Увы, часто ложь только и помогает сохранить действительность в порядке. – Он с грустью вспомнил тайну своего сыновства. – А правда вызывает хаос. Потому не кори себя, брат Феодосий.
Феодосия вспомнила рассказ родного брата Путилы о чудесах, виденных в Москве, поняла, что тот зрил подобное представление, и с чувством вины жарко помолилась перед сном, чтоб фокусные события поскорее окончились.
Через три дни, когда в чуде вознесения старца Аввакума закончился бирюзовый купоросный порошок и его пришлось заменить на менее благолепный грязно-розовый, в ворота, давя пеших, въехал воз на серебряных колесах. Небрежно перекрестясь, вышел из него роскошно и не по-здешнему одетый боярин. На носу у боярина неким способом держалась загадочная конструкция из серебряных проволочек и хрустальных тарелочек. Некоторые знающие москвичи узнали думного боярина, любимца государя Андрея Соколова. Еще более знающие опознали в женском бесовском украшении носа (как полагали темные простецы) очки.
– Спектаклзы, – даже произнес на английский манер чертежный дьяк Макарий. – Не понимаю, почто он их напялил, ибо сие принадлежность тороватых иудейских заимодавцев, дабы мелко писать долги несчастных.
Следом за Соколовым подъехали другие возы, выпрыгнули его молодые компаньоны, щеголяя вместо тулупов с бобровыми али медвежьими воротниками короткими кафтанчиками с кружевными оборками.
– Ровно у бабы исподнее, – сплюнул в омерзении один из зрителей. – Бритоусы поганые, прости Господи!