Потом
Шрифт:
Золотинка не стала ничего говорить; во всяком случае, на этих людей можно было оставить Юлия, больного они не бросят, пока сохранится хоть малейшая возможность вытягивать, выворачивать и вырубать. Оставалось только надеяться, что здравый смысл и природная человечность уравновесят в нужных долях костоправное рвение.
— Боюсь, товарищ, придется отрезать руку, — негромко пробормотал Шист, ощупывая посинелый локоть юноши.
— Инородное тело между лучевыми костями, — сказал Расщепа, ковыряясь в ране железным крюком.
Шист напрягал тяжелые плечи, чтобы, несмотря ни на какие рывки и стоны, не
— Заражение, — заметил кто-то из них. Достаточно было взгляда на прошибленные потом лица врачей, чтобы уяснить себе, как обстоят дела.
— Будем рвать.
— Потом резать.
Золотинка напряженно дышала, ожидая, к чему они придут, на чем остановятся, и не стерпела.
— Не трогайте только руку. Не надо резать, прошу вас! — воскликнула она с мольбою. И повторила, потянувшись к врачам, когда они оторвались от дела, чтобы потратить на девушку взгляд. — Пожалуйста, сохраните руку!
— К вечеру, барышня, — раздражительно возразил Шист, — огонь поднимется до плеча. Тогда нечего будет и отрезать!
— По локоть, — пояснил Расщепа, показывая глазами место, где нужно будет отпилить руку.
Бледный, изможденный лицом Юлий мучался, прикрыв веки, вряд ли он сознавал, что вокруг происходит.
— Но как же? — лепетала Золотинка. — Спросите княгиню Нуту. Можно ли так… не спросив?
На это врачи не отвечали, да Золотинка и сама понимала, что нет у них времени на пустые препирательства.
— Ну, подождите до полудня! — продолжала она в отчаянии. — До полудня хотя бы, а? Умоляю!
— Это опасно, — обронил Шист, не оглянувшись.
Они не слушали, и Золотинка сделала усилие, чтобы овладеть собой и переломить течение разговора. По некотором времени она сказала вполне твердо, столь твердо, сколько нашла мужества:
— Подождите до полудня, я говорю! Вся ответственность иначе… будете отвечать головой!
Бедные врачи! Сколько раз они отвечали головой за всякий хрип и сердечное колотье вельможных особ! Они прекрасно знали, что это такое отвечать, и склонялись к тому, чтобы принять к сведению Золотинкины предостережения, независимо оттого имела она права на угрозы или нет.
Тогда Золотинка переметнулась к воеводе Чеглоку, который на той стороне очага толковал под стоны Юлия со своими полковниками и сотниками.
— Нужно искать Рукосилову библиотеку, — загорячилась Золотинка, — дайте мне людей. Человек десять крепких ребят, придется ломать стену. Иначе до книг не доберешься.
— Щавей, найдете десять? — вскинул утомленные глаза Чеглок.
Они так и не успели выяснить трудный, неразрешимый, по видимости, вопрос, где найти людей. За раскрытой дверью на лестницу всплеснулся вой, яростный, но словно лишенный внутренней силы — испуганный. Бестолковый шум свалки, когда мечи, доспехи, секиры сыплются ворохом. Стража у дверей кинулась на выручку товарищам, не понимая, впрочем, что происходит, и почти сразу отхлынула обратно — ратники пятились, давая возможность отступить тем, кто завяз в столкновении.
В этот миг отчаяния и неопределенности вполне понимая, что трещат последние оплоты, под ужасные стенания Юлия, когда дворяне сбились в кучу вокруг Чеглока, ощетинившись, как стая рычащих с испугу собак, Золотинка
Ратники дрогнули, раздались, и в проеме двери выросли очертания воителя, который в одиночку разметал стражу.
Витязь не имел головы и сражался голыми руками.
Отброшенные было ратники приняли его в копья — воитель отбил железо небыстрым взмахом руки, затрещали ратовища, и один из наседавших упал. Безголового витязя рубили и кололи напропалую, не причиняя ему действительного вреда. Он продвигался, упавшие расползались из-под тяжелых медных ног, все обитатели караульни подались вспять, не умея совладать со страхом, а Золотинка ограничилась тем, что уронила кувшин. Поставила его в пустоту и разжала руку — кувшин лопнул об пол с хлюпким звоном.
— Порывай, стой! — крикнула она, не имея за душой ничего другого.
И медный человек остановился. Порывай или Лоботряс другим словом. Где был теперь этот лоб? Расплющенную и свернутую набок голову трудно было уже назвать головой в собственном смысле слова, в смятой башке не различались ни лоб, ни глаза, ни нос, что уж говорить о самой возможности трясти лбом, которая подразумевает нешуточную сноровку и изворотливость. С другой стороны, если Порывай и отличался когда знаменательным легкомыслием ухваток, то ныне в скрипучей его поступи не осталось ничего порывистого, мерный шаг его наводил тоску мертвенной неумолимой медлительностью. Претерпев падение с каната, Порывай-Лоботряс перекорежился: одно плечо выше другого, тонкий стан прогнулся; медный человек подволакивал ногу и неважно владел рукой. Грудь его и плечи, медные пясти и локти поблескивали свежими зарубками.
Павшие духом ратники противостояли безголовому витязю редким нестройным кольцом, особо прикрывая Юлия, который стонал, перемогаясь, в то время как врачи, нисколько не устрашенные пришествием истукана, продолжали ковыряться в ране и без успеха пытались выдрать засевший в костях зуб.
— Что ты приперся? — заносчиво спросила Золотинка.
Вопрос этот занимал всех присутствующих, кроме Юлия. Порывай развернулся, словно желая отвечать.
— И что людей расшвыриваешь? Мозги набекрень?! — сказала она еще.
Пораженный как будто верной догадкой, медный человек пребывал в похожем на столбняк оцепенении. Он мешкал. Казалось, голос девушки имел над ним тайную власть, но кто знал, как далеко эта власть простирается? Золотинка, во всяком случае, не спешила ее испытывать, полагая, что долготерпение Порывая имеет свои, никому не ведомые основания и потому, разумеется, не беспредельно. Она лихорадочно соображала, как бы это так исхитриться, чтобы отправить болвана восвояси.
— Вот что, дружище, — продолжала она с притворным добродушием. — Сейчас я напишу письмо Рукосилу, и надо его снести. Ну то есть, Рукосил теперь Видохин, ты отлично это знаешь. Будем говорить, Видохину, если тебе так больше нравится. Снеси письмецо и не обижайся за мозги, ладно?