Потомки

Хеммингс Кауи Харт

— Слушай, — говорю я, — ты отлично умеешь сочинять небылицы. История получилась великолепная, и маме она очень понравится, но все-таки — между нами — скажи, ты ее не выдумала?

— Нет, — отвечает она, и я, к несчастью, ей верю. Я не произношу ни слова. Я только качаю головой. Скотти продолжает рассказ, сначала робко, затем все увереннее, отдаваясь во власть своих переживаний.

— Сначала он начал ругаться как сумасшедший. Я не могу повторить того, что он говорил. Потом велел мне топать в больницу. «Или, может быть, ты член клуба?» — спрашивает, а потом заявляет, что сам меня туда отведет. Очень мило с

его стороны. Он вышел из киоска — там сзади дверь, — и я пошла к нему и тоже зашла за киоск. Там мы и встретились. Я ему повторила, что нужно сделать, чтобы колючки сами вышли наружу, он заморгал, а потом снова начал ругаться. Я такого еще ни разу не слышала. Я заметила, что у него к реснице пристало что-то белое, протянула руку и убрала это. Он совсем растерялся — стоит и только оглядывается по сторонам. А вокруг никого нет. Мы с ним одни. Тогда я снова сказала, что он должен сделать, — ты уже знаешь. Пописать мне на руку. Тут он говорит, что видел в сериале «Спасатель», как один парень ртом высасывал яд из тела женщины. «Но та тетка билась в припадке, — говорит. — Валялась на песке и дергалась как дура! — Скотти пытается изобразить речь паренька, грубую и безграмотную. — Не стану я этого делать! — говорит. — Я здесь лосьоны от солнца продаю, и все, и писать тебе на руку не собираюсь!» Тогда я говорю ему то, что обычно ты, мамочка, говоришь папе, когда он упирается: «Да не будь ты бабой!» И знаешь, сработало. Он велел мне отвернуться и попросил, чтобы я что-нибудь говорила или насвистывала.

— Я больше не могу это слушать, — говорю я.

— А уже почти все, — хнычущим голосом произносит Скотти. — Ну вот. Чтобы он не стеснялся, я рассказывала ему, что ты гоняешь на катерах, но ты вовсе не мужик в юбке, а фотомодель и совсем не задавака, и что все парни в клубе в тебя влюблены, а ты любишь только папу.

— Скотти, — говорю я, — мне нужно в туалет.

— О’кей, — отвечает она. — Я уже все. Ну как, смешно получилось? Не слишком длинно?

Я неважно себя чувствую. Хочется побыть одному.

— Отлично. Просто великолепно! Иди расскажи это маме. Поговори с ней.

Все равно она тебя не услышит. Надеюсь, что не услышит.

Я иду по коридору. Хочется, чтобы рядом был кто-то, кто подсказал бы, что мне делать со Скотти. Откуда у нее эти фантазии? Зачем она схватила морского ежа? С какой стати ей захотелось, чтобы парень помочился ей на руку? Самое здесь примечательное, что Джоани и в самом деле понравилась бы эта история. Я вспоминаю, какой она была, когда мы с ней только начинали встречаться. Она обожала выдумывать истории, где были боль, мужчины и секс.

«Ну все, хватит, — в сотый раз говорила она. — Я больше не могу сидеть в четырех стенах. Пошли туда, где много людей». Но никуда не уходила. Джоани стенала, язвила, жаловалась на жизнь, но не уходила. Я так и не смог понять почему.

9

Когда я вхожу в палату, Скотти сидит на кровати. Она так близко к матери, что я почему-то пугаюсь. Там же лежит поляроидный снимок. Джоани с макияжем. Двадцать четвертый день комы. Фотография мне не нравится. Джоани похожа на забальзамированного покойника.

— Неважно получилось, — говорю я, показывая на снимок.

— Знаю, — отвечает Скотти, складывает его пополам

и сминает в руке.

— Ты поговорила с мамой?

— Нет. Над рассказом придется еще поработать, — говорит Скотти. — Потому что если маме станет смешно, что тогда делать? Вдруг смех застрянет у нее в легких или в мозгу и не сможет выйти наружу? Это может ее убить.

— Не может, — авторитетно заявляю я, хотя понятия не имею о том, может или нет.

— Я решила сделать рассказ немного печальнее. Тогда маме, может быть, захочется к нам вернуться.

— Куда уж печальнее!

Скотти недоумевающе смотрит на меня.

— Не нужно все усложнять, Скотти, — повысив голос, заявляю я.

— Ты почему на меня кричишь?

— Тебе нужно с ней поговорить.

— Когда мама проснется, тогда и поговорю, — отвечает она. — Чего ты злишься?

Я не могу сказать ей, что теряю контроль над ситуацией — оттого и злюсь. Я не могу сказать, что хочу показать жене, как умело обращаюсь с ребенком, как наша дочь постепенно становится милой, воспитанной девочкой. Я не могу объяснить Скотти, откуда у меня отчаянное желание заставить ее поговорить с матерью, словно времени у нас остается в обрез.

Я присаживаюсь на кровать и смотрю на жену: Спящая красавица. Волосы стали немного сальными. Она выглядит как в тот день, когда рожала. Я прикладываю ухо к ее груди и слушаю, как бьется сердце. Я зарываюсь лицом в ее ночную рубашку. Такой близости между нами не было уже давно. Что с тобой происходит, Джоани? Моя жена. Гонщица, модель, любительница выпить.

Я вспоминаю о записке на голубой бумаге.

— Ты меня любишь, — говорю я. — Мы же с тобой не такие, как все. Ты ведь справишься, да? Ты обязательно справишься.

— Что ты делаешь? — спрашивает Скотти.

Я встаю и подхожу к окну:

— Ничего.

— Пошли домой, — говорит Скотти. — Мне нужно сочинить новую историю.

Я отвечаю, что мы пока не можем уйти. Нужно дождаться доктора Джонстона. Не успеваю я это сказать, как он входит в палату, на ходу читая историю болезни.

— Привет, Скотти, привет, Мэттью. — Доктор поднимает голову, но на меня не смотрит. — Я вас вчера видел, хотел поговорить, но вы ушли. Ты меня не заметил?

— Нет, — отвечаю я.

— Привет, доктор Джей, — говорит Скотти. — Я только что рассказала маме потрясающую историю.

Вот лгунья! Зачем она лжет?

— Скотти, сбегай в магазин и купи себе лосьон от солнца.

— У меня есть. Лежит в рюкзаке, — отвечает она.

Чертов рюкзак. Похоже, в нем есть все, на все случаи жизни. На ближайшие десять лет.

— Между прочим, в нашем магазине продают отличные конфеты, — говорит доктор Джонстон и вынимает из кармана пластиковую карточку. — Вот, иди купи себе чего хочешь.

У доктора бодрый вид. По-видимому, он настроен оптимистично.

— Не хочу я конфет, — заявляет Скотти и усаживается на стул. — И никуда не пойду. Я хочу знать, что с мамой.

Доктор Джонстон бросает на меня многозначительный взгляд. Его лицо внезапно меняется, теперь он выглядит растерянным и измученным. Он сутулится, бессильно опускает руки, и история болезни зависает над полом, словно доктор вот-вот ее выронит.

Я смотрю на него и медленно покачиваю головой. Скотти чинно сидит на стуле, положив ногу на ногу, а руки на колени. Она ждет.