Потому что
Шрифт:
— Эй, Хайгерер!
— Посмотри сюда, Ян!
— Ян, сюда!
Я старался сохранять на лице приветливое выражение. Хотел оставаться для них хорошим коллегой.
— Как дела, Ян?
— Ты здоров?
— Скажи что-нибудь!
— Тебя оправдают?
Некоторые голоса я узнавал.
— Господин Хайгерер, что вы ели сегодня на завтрак? — кричал один.
Любимый журналистский вопрос. Тем самым они усаживают убийцу за один стол с добропорядочными гражданами. Я радовался банальным вопросам, от них становилось легче.
— Чай с сухарями! — крикнул я коллеге.
Сотни
Я тоже был когда-то одним из них. Записывал «чай с сухарями».
Вокруг меня развязалась ожесточенная борьба. Каждый из фотографов стремился приблизиться ко мне. Они еще не располагали достаточно четкими снимками волосков в моих ноздрях. Полиция теснила людей с камерами. Те отходили, двигая свою тяжелую аппаратуру. Журналисты были готовы костьми лечь, только бы закончить свою работу. В сущности, сам по себе я их не интересовал. Мое преступление явилось лишь хорошим поводом для шумихи. Это немного успокаивало мою совесть.
Они пропустили ко мне социального работника, и его рука легла на мое плечо. Разумеется, рядом стоял и мой адвокат, он смотрел в толпу, ища поддержки. В его страхе, как часто бывает у толстяков, чувствовалось что-то животное.
Я вежливо поздоровался, наклонившись к его уху.
— Рад видеть вас, доктор, — произнес я.
На душе у меня было гадко. Ведь я втянул его в это дело, и теперь его мать видит сына по телевизору рядом с убийцей.
Он что-то отчаянно прокричал мне в ухо. Я не расслышал, однако кивнул. Вероятно, спросил меня, читал ли я заключение прокурора. Адвокат постоянно напоминал мне о нем. До сих пор я отвечал: «Пока нет». Адвокат говорил что-то еще, я понял только «с предъявленным обвинением». Наверное, его интересовало, согласен ли я с обвинением. Я энергично закивал и похлопал его по плечу. Это означало: все в порядке. Он так тяжело вздохнул, что мне захотелось ослабить узел на его галстуке. Но я сдержался: в конце концов, я ему не отец.
Внезапно шум стал стихать, вспышки света слабеть. Охранник, еще ожидавший в этом году снега, снял с меня наручники. Другой заметил, что теперь я могу опустить руки. Однако я по-прежнему держал запястья вместе, и пульсирующие вены чувствовали друг друга. Я оставался преступником, прежде всего для самого себя.
— Мы просим фоторепортеров и телевидение покинуть зал, — объявил в микрофон приятный голос.
Он принадлежал Аннелизе Штелльмайер, сидевшей метрах в семи от меня, на возвышении. Я не смел повернуть голову в ее сторону. Она помнила меня другим, и это меня смущало.
Я вообще не хотел никого здесь узнавать, и мне удалось: три сотни окруживших меня человек так и остались для меня безликой массой. Я смотрел куда-то вперед. Справа от меня выстроились рядами журналисты и любопытные. На ложах и ярусах, вероятно, собрались почетные гости. Где-то среди них мог находиться и Гвидо Денк, мой шеф. Я представил рядом с ним главного судью с ободряющей улыбкой на лице.
Адвокат стоял у меня за спиной, я дышал запахом его пота. Слева от него должны находиться эксперты и криминалисты. Рядом с ними прокурор, я
Все смолкли разом, словно каждая минута пребывания в зале стоила больших денег. Что такое суд, они знали скорее из американских фильмов. Они вообще плохо представляли реальную жизнь. Кино изображало действительность схематично, как на плакатах, отчего все становилось понятнее. «Добро» вынимали из одного ящика, «зло» — из другого. Даже если ящики по ходу действия менялись местами или один из них куда-нибудь прятали ради интереса, их содержимое никогда не смешивалось. Этого публика не одобрила бы.
Штелльмайер спросила меня, отдаю ли я себе отчет в том, что делаю. Она имела в виду не убийство, а предстоящий процесс. В руке она держала кипу медицинских заключений, грозящих все сорвать. Там было написано, что я страдаю тяжелой формой гастрита, у меня катастрофически низкий уровень сахара в крови, не говоря о других анализах. Я заверил ее, что чувствую себя достаточно хорошо, чтобы выдержать заседание. Во всяком случае, переносить его нет необходимости. К сожалению, мне не удалось избежать умоляющего тона.
Присяжные пришли в движение. Третья дама слева в первом ряду склонила голову. Теперь я разглядел ее. Она была пожилая и чем-то напоминала мне мать. И она смотрела на меня так, будто видела во мне своего сына. Мне хотелось улыбнуться и успокоить ее: «Все будет хорошо, мама». Я с трудом сдержался и повернулся в другую сторону. Надеюсь, я выглядел достаточно бездушным. Они не должны любить меня. Мне не следует ничего воспринимать всерьез. Таковы главные запреты на ближайшие дни.
Слушания объявили открытыми.
— По настойчивой просьбе обвиняемого, — услышал я голос судьи, — врач находится в зале.
Мои бывшие коллеги одобрительно зашумели. Перенос заседания означал бы для них катастрофу. Разве за этим они завоевывали себе драгоценные минуты телеэфира и место на газетных страницах? Чем они стали бы заполнять промежутки между рекламными паузами и время трансляции?
Аннелизе Штелльмайер начала с самого неприятного: с официального сообщения. Это походило на заполнение формуляра, только устно. Я подтвердил, что действительно являюсь Яном Руфусом Хайгерером, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, гражданином Австрии. Мои родители, Хильдерад и Бертольд, умерли, я не имею ни сестер, ни братьев.
— Семейное положение? — спросила она.
— Холост.
— Где проживаете?
Странный вопрос для человека, содержащегося под стражей. Понимая, что она имеет в виду, я назвал свой старый адрес.
Образование? Да, я ходил в школу, как положено, был хорошим мальчиком. Сначала в начальную, потом в гимназию. Получил аттестат зрелости.
— С отличием? — уточнила судья.
Откуда она знает? Да, с отличием. Я заметил, как при этих словах она склонила голову набок и кивнула присяжным. Десять семестров изучал германистику в университете.