Потому что
Шрифт:
Меня же объял ужас при мысли, что придется когда-нибудь нюхать сирень.
Когда радостное возбуждение в зале улеглось, я поднял руку. Получив разрешение судьи высказаться, я вышел на середину сцены. Смотрел на публику, в которой сейчас не видел ни одного знакомого лица.
— Вы не хотите присесть? — произнес голос, показавшийся мне незнакомым.
— Уважаемый суд! — провозгласил я. — Я хотел бы сделать признание.
Опять поднялся шум, он заставил меня напрячь глотку. Голова закружилась, и я вцепился в микрофон, чтобы не упасть.
— Я стрелял не в кого-нибудь, — четко произнес я. — Я хорошо знал Рольфа Лентца. Он был моим… моим…
Перед глазами опустился темно-фиолетовый занавес, на его фоне закрутились серебряные спирали. На счет «раз» дверь приоткрылась. На «два» — я узнал темные мужские ботинки. «Три» — появились голубые джинсы. «Четыре» — перед глазами поплыли красные круги, а потом все стало черным. Я прижал кулаки к глазам, из них брызнули слезы, и нагнул голову. Указательный палец моей левой руки согнулся. Я жал на курок изо всех моих сил, физических и душевных, которые сосредоточились сейчас на кончике этого пальца. Сжал зубы, почувствовав, как в виски стучит кровь. Наконец металлический рычажок поддался. «Пять!» — раздался громкий крик позади меня. Микрофон упал, развалившись на части. Каменная плитка пола коснулась моего лба.
— Он был моим любовником, — услышал я собственный голос, перед тем как упасть.
Ужас сказанного мною эхом отдавался у меня внутри, однако я улыбался. Потом вокруг меня все потемнело.
Через несколько часов я снова сидел напротив судьи. «Давление», — объяснил я, извинившись за причиненное беспокойство. С давлением все было в порядке, просто от переутомления силы покинули меня, и я споткнулся. Студентов театральной школы следует направлять на заседания суда: здесь роли не просто играют, их проживают.
Сейчас все они увидели во мне преступника. Женщина на скамье присяжных, напомнившая мне мать, держала голову прямо. Активистка антииммигрантского движения жевала резинку, с ненавистью глядя мне в лицо. Физиономия человека с массивной цепью выдавала его желание поколотить меня. Он легко простил бы мне убийство, но не публичное признание в том, что я голубой. С лиц прочих также исчезло благостное выражение. Это придало мне сил и позволило рассказать всю мою историю без запинки.
Я прошелся по всем пунктам наших с Рольфом Лентцем отношений, которые так тщательно изучил вжавшийся сейчас от стыда в кресло мой адвокат. Я подготовился.
Заученное перед сном хорошо запоминается. Я это знал, бывший отличник.
Два года Рольф Лентц и я вместе изучали германистику. Я признался, что сразу почувствовал любовь к нему. О, без подобных фраз мировая литература немыслима! Однако я усердно сопротивлялся набиравшему силу чувству. О том, чтобы открыться родителям, не могло быть и речи. Судья печально кивнула.
Обстоятельства вынудили меня связаться с женщинами. Это у меня получилось, однако счастливым не сделало. Четырнадцать лет я прожил с подругой Делией. Это воспоминание доставило мне несколько приятных секунд.
— Платоническая страсть, если
Они больше ничего не хотели, я стал им противен. Тогда я поведал, как загнанное в угол желание внезапно проснулось, когда я встретил Лентца на конференции, о которой готовил репортаж. Он возглавлял движение в защиту прав гомосексуалистов и вел семинар по организации политических акций, а я посещал его под чужим именем.
— Он оказался законченным наркоманом, — продолжил я, — но это лишь усилило мое влечение. Я знал, что должен находиться рядом с ним, чтобы вытащить его из болота, и не замечал, как сам все глубже погружался в трясину.
Будучи ведущим редактором издательства «Эрфос», я хорошо умел осушать такие «мокрые места» в рукописях. Литераторы, которые не могли без них обойтись, отчаянно барахтались или шли ко дну, взывая к моей помощи.
Итак, наша связь с Лентцем восстановилась, и мы стали видеться регулярно. Вскоре наши отношения переросли в интимные.
— Однако я требовал от него сохранения строжайшей тайны.
Никто не должен был знать, что мы живем друг с другом. Я очень стеснялся моей матери, друзей, самого себя.
— Я никогда не имел проблем с гомосексуалистами, — произнес я. — Они появились, когда я обнаружил, что сам один из них.
Чтобы уменьшить его дозу, часть «дури» я забирал себе. Таким образом, вместо того, чтобы отвадить Лентца, я сам стал членом их шайки. В августе до меня дошло, что я у него не один. (Тут я потер глаза ладонями и изобразил муки ревности в стиле Майкла Дугласа. Накануне я все утро репетировал перед зеркалом.) Кроме меня он встречался с некими Джимом, Роном и Борисом. Так они себя называли, никто не знал их настоящих имен.
Иногда эта история казалась мне дешевой выдумкой. Но суд — рынок, где ложь продают за правду, и чем дешевле, тем больше спрос. Не на шутку разочарованные взгляды окружающих доказывали, что сегодня я предложил им качественный товар.
— Вскоре во мне взыграла беспричинная ревность, — рассказывал я. — Я шпионил за ним, заманивая в злачные притоны, и устраивал сцены похлеще, чем в итальянских фильмах. Со временем я совсем сошел с ума. Наркотики помутили мой рассудок. Я требовал решающего разговора с Рольфом, желая все выяснить. Мне был нужен только он.
А он перестал ходить ко мне.
Наконец мы договорились встретиться в месте, которое никто из нас толком не знал: в баре Боба. Пять вечеров подряд я напрасно прождал его там. Он смеялся надо мной. А потом позвонил мне утром от одного из своих любовников и извинился. И чем больше Рольф издевался надо мной, тем больше я ему прощал. Но однажды моя обманутая любовь превратилась в ненависть. (Именно так я и выразился!) Я принес с собой в бар оружие.
— Он так и не пришел бы, если б не острая нужда в деньгах, — вспоминал я. — Когда дверь открылась и показалась его красная куртка, я не выдержал и выстрелил ему в грудь. Я понял, что наделал, лишь когда услышал его крик. — Я замолчал, чтобы дать залу перевести дыхание. — Уважаемый суд, господа присяжные! Я убил Рольфа Лентца из ревности и должен понести за это достойное наказание.