Потоп. Дилогия

Сенкевич Генрик

– Как же я мог не проститься перед отъездом! – ответил Кмициц.

– Да и я подумал потом, что знал же князь воевода, кого посылает с тайным поручением. Воспользуюсь и я твоими услугами, дам тебе несколько писем к разным важным особам и к самому шведскому королю. Но что это ты вооружился, как на бой?

– Еду туда, где хозяйничают конфедераты, да и в городе, я слыхал, и ты сам, вельможный князь, говорил мне, что недавно тут прошла конфедератская хоругвь. Даже в Пильвишках они крепко пугнули людей Золотаренко, а все потому, что призванный воитель командует

этой хоругвью.

– Кто он?

– Пан Володыёвский, а с ним в хоругви пан Мирский, пан Оскерко да двое Скшетуских; один из них тот самый герой Збаража, чью жену ты, вельможный князь, хотел взять в осаду в Тыкоцине. Все они подняли мятеж против князя воеводы, а жаль, добрые солдаты! Что поделаешь! Есть еще в Речи Посполитой такие дураки, которые не хотят с казаками и шведами рвать друг у дружки красное сукно.

– Дураков везде хватает, особенно в этой стране! – сказал князь. – Вот возьми письма, да когда увидишь шведского короля, открой ему, якобы тайно, что в душе я такой же его сторонник, как и мой брат, только до времени принужден надеть личину.

– Кому не приходится надевать личину! – ответил Кмициц. – Всяк ее надевает, особенно когда хочет совершить великое дело.

– Это верно. Выполни, пан кавалер, мое поручение, и я буду тебе благодарен и награжу пощедрей князя воеводы виленского.

– Коли так уж ты милостив ко мне, вельможный князь, попрошу я у тебя награды вперед.

– Вот тебе и на! Верно, князь воевода не очень щедро снабдил тебя на дорогу. Дрожит он над своими сундуками.

– Боже меня упаси денег просить, не хотел я брать у князя гетмана, не возьму и у тебя, вельможный князь. На своем я коште, на своем и останусь.

Князь Богуслав с удивлением посмотрел на молодого офицера.

– Э, да я вижу, Кмицицы не из тех, что другим в руки глядят. Так в чем же дело, пан кавалер?

– А вот в чем, вельможный князь! Не подумавши толком в Кейданах, взял я с собою коня благородных кровей, перед шведами хотел покрасоваться. Скажу тебе, не прилыгая, лучше его не сыщешь в кейданских конюшнях. А теперь вот жаль мне его стало, боюсь я, как бы по дорогам да по корчмам не вымотался он, не зачах. К тому же в дороге все может статься, того и гляди, попадет в руки врагу, хоть бы тому же пану Володыёвскому, который personaliter очень на меня зол. Вот и решил я попросить тебя, вельможный князь, возьми ты его на время и езди себе, покуда не приспеет время и я не вспомню о нем.

– Тогда лучше продай мне его.

– Не могу, это все едино, что друга продать. Сотню раз выносил меня этот конь из самого пекла, к тому же есть у него одно достоинство: в бою он страшно кусает врагов.

– Такой добрый конь? – с живым любопытством спросил князь Богуслав.

– Добрый ли? Да будь я уверен, что ты, вельможный князь, не разгневаешься, я бы сотню червонных злотых поставил, что такого коня, с твоего позволения, не сыщешь и в твоих конюшнях.

– Может, и я бы поставил, да не время нынче. Я с удовольствием подержу его, хотя лучше было бы, если бы ты продал мне его. Где же это твое диво?

– А

вон там, у ворот, держат его люди! Диво дивное, сам султан позавидовал бы такому коню. Не местный он – анатолийский; но думаю я, что и в Анатолии один такой удался.

– Так пойдем посмотрим.

– Слушаюсь, вельможный князь.

Князь взял шляпу, и они вышли.

У ворот люди Кмицица держали пару запасных коней под седлом, один из них, породистый, вороной масти, со стрелкой во лбу и белой щеткой на правой задней ноге, тихо заржал при виде своего господина.

– Вон тот! Догадываюсь! – сказал князь Богуслав. – Не знаю, такое ли диво, как ты говорил, но конь и впрямь добрый.

– Проводите его! – крикнул Кмициц. – Впрочем, нет! Я сам сяду!

Солдаты подвели коня, и пан Анджей, вскочив в седло, стал объезжать аргамака у ворот. Под искусным седоком конь показался вдвойне прекрасным. Селезенка ёкала у него, когда он шел рысью, выпуклые глаза блестели, грива развевалась на ветру, а храп, казалось, пышет огнем. Кмициц делал круги, менял побежку, наконец, наехал прямо на князя, так что храп коня оказался всего в каком-нибудь шаге от его лица, и крикнул:

– Alt! [85]

85

Стой! (от нем. halt.)

Конь уперся на все четыре ноги и остановился как вкопанный.

– Ну как? – спросил Кмициц.

– Как говорится, глаза и ноги оленя, побежка волка, храп лося, грудь женщины! – сказал князь Богуслав. – Все есть, что надо. Он немецкую команду понимает?

– Его мой объездчик выезжал, Зенд, он был курляндец.

– А побежка хороша?

– Ветер, вельможный князь, тебя на нем не догонит! Татарин от него не уйдет.

– Хороший, верно, был и объездчик, вижу, конь отлично выезжен.

– Выезжен? Не поверишь, вельможный князь, он так ходит в строю, что, когда конница скачет, можешь отпустить поводья, он и на полхрапа не выйдет из шеренги. Хочешь, испытай! Коли он проскачет версту и выдвинется хоть на полголовы, отдам тебе его даром.

– Ну это просто чудо, чтобы при отпущенных поводьях конь не выдвинулся из шеренги.

– Чудо чудом, а удобство какое – ведь обе руки свободны. Не однажды бывало так, что в одной руке у меня была сабля, в другой пистолет, а конь нес меня без повода.

– Ну, а когда шеренга делает поворот?

– Тогда и он поворачивает и не ломает строя.

– Не может быть! – сказал князь. – Этого ни один конь не сделает. Во Франции я видал коней королевских мушкетеров, они были отлично выезжены, так чтобы не портить придворных церемоний, однако и их надо было вести на поводу.

– У этого коня ум человечий. Ты, вельможный князь, сам попробуй.

– Давай! – после минутного размышления сказал князь.

Сам Кмициц подержал ему коня, князь легко вскочил в седло и стал похлопывать аргамака по лоснящейся холке.