Потоп. Дилогия
Шрифт:
– Поймал наш полковник этого изменника, как лиса в норе, и тотчас велел вести его на смерть. Сам я вел его, несказанно радуясь, что настигла его кара Господня, и то и знай подносил ему фонарик к глазам, хотел посмотреть, не раскаивается ли он. Какое там! Шел смело, не глядя на то, что предстанет скоро перед судом Всевышнего. Такой уж человек упорный! А как посоветовал я ему хоть лоб перекрестить, он мне ответил: «Замолчи, холоп, не твоего ума дело!» Поставили мы его за селом под грушей, и хотел уж я команду дать, а тут пан Заглоба, – он пришел вместе с нами, – велит обыскать его, нет ли при нем каких бумаг. Нашли письмо. Пан Заглоба говорит мне: «Ну-ка
Иисусе, веди его назад!» Сам вскочил на коня и умчался, ну а мы его повели, думали, перед смертью велят допросить под огнем. Да не тут-то было! Отпустили изменника на свободу. Не мое это дело, что они в том письме вычитали, но только я бы его не отпустил.
– Что же было в том письме? – спросил арендатор из Вонсоши.
– Не знаю, думаю только, что в руках князя воеводы были еще офицеры, и когда бы мы Кмицица расстреляли, он бы тотчас велел их расстрелять. А может, наш полковник сжалился над слезами панны Биллевич, – упала она будто без памяти, едва отходили. И все-таки осмелюсь сказать: плохо сделали, что отпустили этого человека, потому столько зла он сотворил, что впору разве Люциферу. Вся Литва на него сетует, а сколько вдов плачет, сколько сирот, сколько калек убогих – один только Бог знает! Кто его кончит, такую заслугу будет иметь перед Богом и людьми, будто бешеную собаку убил!
Юзва снова стал рассказывать о Володыёвском, Скшетуских и о хоругвях, стоявших в Подлясье.
– С припасом худо, – говорил он, – имения князя гетмана вконец разорены, крошки не найдешь ни для себя, ни для коня, а шляхта там убогая, однодворцы живут в застянках, как у нас, в Жмуди, Положили полковники разделить хоругви на сотни и расставить на постой так, чтобы сотня от сотни была в миле или двух. Не знаю, что будет, когда зима придет.
Кмициц, который терпеливо слушал эти речи, пока разговор шел о нем, встрепенулся тут и даже рот раскрыл, чтобы сказать из своего темного угла: «Да вас гетман, когда вы так вот разделитесь, как раков из сака по одному рукой повыберет!»
Но в эту минуту отворилась дверь, и на пороге показался Сорока, которого Кмициц услал готовить в дорогу лошадей. Свет от очага падал прямо на суровое лицо вахмистра; поглядел на него Юзва Бутрым, пристально так посмотрел и спрашивает Редзяна:
– Это твой человек, вельможный пан? Что-то он мне знаком!
– Нет, – ответил Редзян, – это шляхтичи с лошадьми на ярмарку едут.
– Куда же это вы едете? – спросил Юзва.
– В Соботу, – ответил старый Кемлич.
– Где это?
– Недалеко от Пёнтка.
Как раньше Кмициц, так теперь Юзва принял этот ответ за неуместную шутку и нахмурился:
– Отвечай, когда спрашивают!
– А по какому праву ты спрашиваешь?
– Могу тебе и это сказать: послан я в разъезд поглядеть, нет ли в округе подозрительных людей. Вот и вижу я, есть тут такие, что не хотят сказать, куда едут!
Опасаясь, как бы дело не кончилось дракой, Кмициц отозвался из своего темного угла:
– А ты не сердись, пан солдат. Пёнтек и Собота – это города такие, там осенью, как и в других городах, бывают конные ярмарки. Не веришь, так спроси пана старосту, он должен знать.
– Ну как же! – подтвердил Редзян.
– Это дело другое, – ответил Бутрым. – Но только зачем вам туда ехать? Вы и в Щучине можете сбыть лошадей, нам их вот как не хватает, а те, что мы в Пильвишках взяли, негодны, все в ссадинах.
– Всяк туда держит путь, куда ему надобно, вот и мы знаем,
– Куда тебе лучше, я не знаю, а вот нам никак не лучше, что ты угонишь табун к шведам да про нас им донесешь.
– Странно мне это! – заметил арендатор из Вонсоши. – Шведов эти люди ругают, а что-то уж очень к ним рвутся. – Тут он обратился к Кмицицу: – А ты тоже не больно похож на барышника, вон и перстень дорогой я видел у тебя на руке, такого бы и пан не постыдился.
– Коли так он твоей милости по вкусу пришелся, покупай его у меня, я в Ленге двадцать грошей за него заплатил, – ответил Кмициц.
– Двадцать грошей? Видно, поддельный, но хороша подделка. Покажи-ка!
– Бери, пожалуйста!
– А ты сам что, встать не можешь? Я к тебе должен подходить.
– Уж очень устал я.
– Э, братец! Можно подумать, ты лицо хочешь спрятать!
Услышав эти речи, Юзва, не говоря ни слова, подошел к очагу, выхватил пылающую головню и, держа ее высоко над головой, шагнул прямо к Кмицицу и поднес ее к его глазам.
В то же мгновение Кмициц поднялся во весь рост, и минуту они оба смотрели друг другу в глаза, – головня выпала внезапно из рук Юзвы, рассыпав по дороге тысячи искр.
– Господи Иисусе! – воскликнул он. – Да это Кмициц!
– Я самый! – ответил пан Анджей, видя, что больше таиться нельзя.
Но тут Юзва стал кричать солдатам, оставшимся во дворе.
– Эй, сюда, сюда, держи его! – Затем он повернулся к Кмицицу: – Так это ты, дьявол, изменник?! Так это ты, исчадие ада?! Раз ушел из моих рук, а теперь переоделся и пробираешься к шведам? Так это ты, Иуда, изверг рода человеческого? Теперь не уйдешь!
С этими словами он схватил пана Анджея за ворот, а пан Анджей схватил его; но еще раньше с лавки поднялись два молодых Кемлича, Косьма и Дамиан, достав косматыми головами чуть не до потолка, и Косьма спросил:
– Как, отец, лупить?
– Лупить! – ответил старый Кемлич, выхватывая саблю.
В эту минуту с треском повалилась дверь, и в корчму ринулись солдаты Юзвы, а вслед за ними, чуть не на плечах их, ворвалась челядь Кемличей.
Левой рукой Юзва схватил пана Анджея за ворот, а правой уже держал обнаженную рапиру, размахивая ею с такой быстротой, что она молнией сверкала в воздухе. Хоть пан Анджей и не был такой непомерной силы, как Юзва, однако тоже как клещами сдавил ему шею. Глаза у Юзвы выкатились, рукоятью рапиры он хотел размозжить Кмицицу руку, но не успел. Кмициц раньше ударил его по голове эфесом сабли. Пальцы Юзвы, державшие ворот Кмицица, мгновенно разжались, сам он пошатнулся от удара и откинулся назад. Кмициц оттолкнул его от себя, чтобы сподручней было рубить, и со всего размаха полоснул саблей по лицу. Юзва, как дуб, повалился навзничь, ударившись головою об пол.
– Бей их! – крикнул Кмициц, в котором сразу проснулся прежний забияка.
Однако кричать уже не было надобности, в корчме кипел бой. Молодые Кемличи рубились саблями, а порой, как пара быков, бодались головами, за каждым ударом валя кого-нибудь наземь; сразу же за ними выступал старик: приседая раз за разом до самой земли и щуря глаза, он раз за разом тыкал острием сабли под рукой у сыновей.
Но наибольшее опустошение вносил в ряды противника Сорока, привычный к дракам в корчмах, в тесноте. Он так напирал на врагов, что те не могли достать его острием; расстреляв сперва пистолеты, он садил теперь рукоятями по головам, размозжал носы, выбивал зубы и глаза. Челядь Кемличей и два солдата Кмицица помогали своим.