Потоп. Дилогия
Шрифт:
– Пожалуй, ничего уж не выйдет! – сказал Петр Чарнецкий.
И глубоко вздохнул.
Вдруг в отдалении взвился огромный сноп пламени и раздался такой грохот, будто громы небесные обрушились на землю и потрясли стены, костел и монастырь.
– Взорвал! Взорвал! – вскричал Чарнецкий.
Новый грохот прервал его речь.
А ксендз бросился на колени и, воздев руки, воскликнул:
– Пресвятая Богородица! Заступница наша и покровительница, вороти же его счастливо!
Шум поднялся на стенах. Солдаты не знали, что случилось, и схватились за оружие. Из келий выбежали
– Что случилось?
– Приступ!
– Разорвало шведскую пушку! – кричал кто-то из пушкарей.
– Чудо! Чудо!
– Разорвало самую тяжелую пушку! Ту самую кулеврину!
– Где ксендз Кордецкий?
– На стенах! Молится! Он все устроил!
– Бабинич взорвал орудие! – кричал Чарнецкий.
– Бабинич! Бабинич! Слава Пресвятой Деве! Больше они нам не будут вредить!
Между тем отголоски смятения донеслись и из шведского стана. На всех шанцах сверкнули огни.
Шум все возрастал. При свете костров было видно, как мечутся в стане толпы солдат; запели рожки, все время били барабаны; до стен долетали крики, в которых звучали ужас и страх.
Ксендз Кордецкий по-прежнему стоял на стене, преклонив колена.
Вот уж и ночь стала бледнеть, а Бабинич все не возвращался в крепость.
Глава XVIII
Что же случилось с паном Анджеем и как удалось ему исполнить свой замысел?
Выйдя из крепости, он некоторое время спускался с горы уверенным, хоть и осторожным шагом. У самого подножия приостановился и прислушался. Тихо было кругом, даже слишком тихо, так что снег явственно скрипел под ногою. По мере того как пан Анджей удалялся от стен, он ступал все осторожней. Снова останавливался и снова прислушивался. Боясь поскользнуться и при падении подмочить свою драгоценную ношу, он вынул из ножен рапиру и стал на ходу опираться на ее острие. Идти стало гораздо легче.
Нащупывая острием дорогу, он через полчаса услышал прямо перед собой легкий шорох.
«Так! Стоят на страже! Вылазка научила их осторожности!» – подумал он.
И пошел дальше уже очень медленно. Он рад был, что не сбился с дороги, – темно было так, что он не мог различить острие рапиры.
– Тот шанец гораздо дальше, стало быть, я верно иду! – шепнул он про себя.
Он надеялся, что впереди шанца людей не застанет, – ведь им там нечего делать, особенно ночью. Разве только часовые стоят в какой-нибудь сотне шагов друг от друга; но он надеялся, что в такой темноте ему легко удастся проскользнуть мимо них.
На душе у него было весело.
Он был не только отважен, но и дерзок. Мысль о том, что он взорвет мощную кулеврину, радовала его до глубины души не только потому, что это будет подвиг, не только потому, что он окажет памятную услугу осажденным, но и потому, что это будет жестокая шутка, которую он подшутит над шведами. Он представлял себе, как они испугаются, как Миллер будет скрежетать зубами, как беспомощно он будет смотреть на монастырские стены, и минутами его душил злорадный смех.
И как сам он уже говорил,
Пришли ему на память и друзья: Кокосинский, великан Кульвец-Гиппоцентаврус, рябой Раницкий, который был из сенаторского рода, и другие; с грустью вздохнул он, вспомнив о них.
«Пригодились бы сейчас, шельмецы! – подумал он. – За одну ночь мы бы шесть пушек взорвали».
Сжалось тут его сердце от чувства одиночества, но лишь на одно короткое мгновение. Он тотчас вспомнил свою Оленьку. С небывалою силой пробудилась в нем любовь. Он растрогался. Если бы Оленька могла его увидеть, как возрадовалось бы ее сердце! Она, может, все еще думает, что он служит шведам. Вот как он им служит! Такое сейчас сотворит, что не поздоровится им! Что-то будет, как дознается она обо всех его дерзких предприятиях? Что она подумает? Подумает, верно: «Сорвиголова, но коль дойдет до дела, такое совершит, чего никто другой не совершит, и туда пойдет, куда никто другой не пойдет! Вот каков он, этот Кмициц!»
– Я и не то еще совершу! – сказал про себя пан Анджей и совсем возгордился.
Несмотря на все эти мысли, не забыл он, где находится, куда идет, что намерен предпринять, и начал он красться теперь, как волк в ночную пору крадется к стаду. Раз, другой оглянулся. Ни костела, ни монастыря. Все окутала густая, непроглядная темнота. Однако по времени он рассудил, что зашел уже далеко и шанец должен быть совсем близко.
«Любопытно мне, стоит ли стража?» – подумал он.
Но не успел он сделать и двух шагов, как впереди неожиданно раздался мерный топот шагов и сразу несколько голосов в разных местах спросило:
– Кто идет?
Пан Анджей остановился как вкопанный. Его бросило в жар.
– Свои, – отозвались другие голоса.
– Пароль?
– Упсала!
– Отзыв?
– Корона!
Пан Анджей сообразил, что это сменяется стража.
– Дам я вам и Упсалу и корону! – проворчал он.
И обрадовался. Это было очень удачное для него обстоятельство, так как во время смены стражи, когда шаги солдат заглушат его собственный шаг, он легко может миновать сторожевые посты.
Так он и сделал без труда и смело дошел за возвращавшимися солдатами до самого шанца. Там солдаты свернули в сторону, чтобы обойти шанец, а он торопливо подобрался ко рву и укрылся в нем.
Тем временем немного посветлело. Пан Анджей и за это возблагодарил небеса, потому что ощупью, впотьмах, он не смог бы обнаружить вожделенную кулеврину. Теперь, подняв голову изо рва и напрягая зрение, он увидел над собой черную линию, обозначавшую край шанца, и такие же черные очертания корзин с землей, между которыми стояли пушки.
Он мог даже различить пушечные жерла, несколько выдавшиеся надо рвом. Медленно подвигаясь по рву, он обнаружил наконец свою кулеврину. Тогда он остановился и стал прислушиваться.