Потоп. Дилогия
Шрифт:
Это были последние слова Радзивилла.
Жестокая икота поднялась у него, глаза еще ужасней вышли из орбит, он весь напрягся, упал навзничь и остался недвижим.
– Кончился! – сказал лекарь.
– Деву Марию звал, слыхали? А ведь кальвинист! – промолвила пани Якимович.
– Подбросьте дров в огонь! – приказал Харламп испуганным пажам.
Сам же подошел к покойнику, закрыл ему глаза, затем снял с панциря позолоченный образок Богородицы, который носил на цепочке, и, сложив Радзивиллу руки на груди, вложил в ладони образок.
Огонь отразился
Харламп сел рядом с покойником и, опершись локтями на колени, закрыл ладонями лицо.
Только рев пушек прерывал молчание.
Внезапно случилось нечто ужасное. Сперва все страшно озарилось кругом, словно весь мир обратился в пламя, и почти одновременно раздался такой грохот, точно земля провалилась под замком. Стены заколебались, потолок раскололся с оглушительным треском, все рамы посыпались на пол и стекла разбились на сотни осколков. В то же мгновение тучи снега ворвались в пустые проемы, и буря угрюмо завыла в углах залы.
Все, кто был в покое, пали ниц, все онемели от ужаса.
Первым поднялся Харламп и тотчас бросил взгляд на покойника; но воевода лежал спокойно и прямо, только золотой образок чуть склонился в ладонях.
Харламп перевел дух. Он был уверен, что это тьмы бесов ворвались в залу, чтобы унести тело князя.
– Слово стало плотью! – произнес он. – Это шведы, наверно, взорвали порохом башню и себя вместе с нею.
Но с улицы не долетало ни звука. Видно, люди Сапеги остановились в немом изумлении, а может, испугались, подумали, что замок весь заминирован и порох будет взрываться и дальше.
– Подбросьте дров в огонь! – приказал пажам Харламп.
И снова покой озарился ярким, неровным светом. Смертельная тишина стояла кругом, только дрова трещали, только буря выла да в пустые проемы окон все гуще валил снег.
Но вот раздался слитный шум голосов, затем послышался звон шпор и топот многочисленных шагов; дверь распахнулась настежь, и в залу ворвались солдаты.
Все осветилось кругом от обнаженных сабель, и рыцари в шлемах, колпаках и высоких меховых шапках толпою хлынули в дверь. Многие из них держали в руках фонари и светили, осторожно ступая, хотя в зале и без того было светло от огня.
Наконец из толпы выбежал маленький рыцарь, весь в финифтяных латах, и крикнул:
– Где виленский воевода?
– Здесь! – ответил Харламп, показывая на тело, лежавшее на софе.
Володыёвский взглянул и сказал:
– Он умер!
– Он умер! Он умер! – пробежал шепот по зале. – Он умер, этот изменник и предатель!
– Да, – угрюмо сказал Харламп. – Но коль оскверните вы его прах и размечете саблями, злое дело сделаете, ибо перед смертью взывал он к Пресвятой Богородице и образок ее держит в руках!
Слова эти всех поразили. Крики смолкли.
Солдаты шагнули к софе, стали обходить ее кругом, глядеть на покойника. Те, у кого были фонари, светили ему прямо в лицо, а он лежал огромный, мрачный, с гетманским величием и холодным спокойствием смерти
По очереди подходили к нему солдаты, а с ними и офицеры. Станкевич приблизился, с ним оба Скшетуские, за ними Гороткевич, Якуб Кмициц, Оскерко, Заглоба.
– Правда! – тихим голосом произнес Заглоба, точно опасаясь разбудить князя. – Образок Богородицы держит в руках, и сияние падает на его лицо…
При этих словах старик снял с головы свой колпак. В ту же минуту обнажили головы и остальные. Все благоговейно смолкли.
– Да! – со вздохом прервал молчание Володыёвский. – Он стоит уже перед судом Всевышнего и не причастен людям. – Тут он повернулся к Харлампу: – Но ты, несчастный, почему ты ради него предал отчизну и государя?
– Сюда его! – раздались голоса.
Харламп встал и, вынув из ножен свою саблю, со звоном кинул ее наземь.
– В вашей я власти, рубите! – сказал он. – Не ушел я с вами от него, когда могуч он был, как король, так не пристало мне покидать его, когда был он в беде и никого с ним не осталось. Эх, не нагулял я жиру на этой службе, вот уж три дня маковой росинки не было во рту, и ноги подо мною подламываются. Но в вашей я власти, рубите, потому и в том я должен признаться… – тут у Харлампа задрожал голос, – …что любил его.
Он пошатнулся при этих словах и, наверно, упал бы, если бы Заглоба не подхватил и не поддержал его.
– О, Боже! – вскричал старый рыцарь. – Дайте же ему есть и пить!
Все были потрясены; рыцари подхватили Харлампа под руки и увели из залы. Набожно крестясь, стали расходиться и солдаты.
По дороге на квартиру Заглоба все что-то раздумывал, колебался, покашливал, наконец дернул Володыёвского за полу.
– Пан Михал! – окликнул он его.
– Чего тебе?
– Не держу я больше зла на Радзивилла. Что поделаешь, покойник – он и есть покойник! Хоть грозился мне голову срубить, но прощаю я это ему ото всего сердца.
– Перед судом Всевышнего он! – ответил Володыёвский.
– Вот-вот! Кабы знал я, что это ему поможет, так бы и на службу дал за его душу, потому видится мне, плохи там его дела.
– Бог милостив!
– Милостив-то он милостив, да небось на еретиков тоже без омерзения смотреть не может. А ведь Радзивилл не только еретик, но и изменник. Вот оно дело какое!
Тут Заглоба задрал голову и стал смотреть вверх.
– Боюсь я, – сказал он через минуту, – как бы из тех шведов, что взорвали себя порохом, на голову мне который не свалился, на небесах-то их как пить дать не приняли!
– Храбрые солдаты! – с уважением сказал пан Михал. – Предпочли погибнуть, но не сдаться. Мало таких на свете!
Они в молчании продолжали свой путь; вдруг пан Михал остановился.
– Панны Биллевич не было в замке, – сказал он.
– А ты откуда знаешь?
– Пажей спрашивал. Богуслав увез ее в Тауроги.
– Ну-ну! – сказал Заглоба. – Это ведь все едино, что козу отдать волку стеречь. Но тебя это не касается, тебе та малютка назначена.
Глава XXX