Потоп. Дилогия
Шрифт:
– Вельможный пан, я скажу все, что у меня на душе: ненавидит тот, кто подсылает тайных убийц.
Тут пришла очередь удивляться Сапеге.
– Я подсылаю убийц к князю Богуславу?
Сакович устремил свои страшные глаза на гетмана и сказал раздельно:
– Да!
– Ты рехнулся!
– Недавно за Яновом поймали разбойника, который однажды уже участвовал в покушении на князя. Небось под пыткой скажет, кто его подослал!
На минуту воцарилось молчание; но Сапега услышал в тишине, как Кмициц, стиснув губы, дважды повторил у него за спиной:
– Горе мне! Горе!
– Бог мне судья! – с истинно сенаторским достоинством
– Князь, господин мой, сокрушил Гороткевича, разбил наголову пана Кшиштофа Сапегу, снова занял Тыкоцин, по справедливости должно почитать его победителем, и может он поэтому требовать больше. Не желая, однако, проливать христианскую кровь, хочет он мирно уйти в Пруссию, ничего взамен не требуя, только чтобы в замках остались его гарнизоны. Мы и пленников взяли немало, среди них высокие офицеры, не говоря о панне Борзобогатой-Красенской, которая уже в Таурогах. Их мы всех можем обменять.
– Не похваляйся, милостивый пан, своими победами, ибо моя передовая стража, которую вел присутствующий здесь пан Бабинич, тридцать миль гнала вас, и, убегая от нее, вы пленными вдвое больше потеряли, да обоз, да пушки и припасы. Изнурено ваше войско и от голода погибает, есть вам нечего, и не знаете вы, что делать. А мое войско ты видал. Я нарочно не велел глаза тебе завязывать, чтобы поглядел ты, вам ли меряться с нами силами. Что ж до панны Борзобогатой, то не я ее покровитель, а пан Замойский и княгиня Гризельда Вишневецкая. С ними счеты сведет князь, коль ее обидит. Ну, говори, что еще хочешь сказать, да толком, не то прикажу пану Бабиничу тотчас ударить на вас.
Вместо ответа Сакович обратился к Кмицицу:
– Так это ты, милостивый пан, так донимал нас по дороге. Видно, у Кмицица учился разбойничать!
– А вы по собственной шкуре судите, каково я учился.
Гетман снова насупился.
– Нечего тебе тут делать, – сказал он Саковичу, – можешь ехать.
– Вельможный пан, дай же хоть письмо князю.
– Что ж, быть по-твоему. Подождешь письма у пана Оскерко.
Услышав эти слова, Оскерко тотчас увел Саковича. Гетман на прощанье махнул послу рукой, а затем сразу повернулся к пану Анджею:
– Ты что это закричал: «Горе мне, горе!» – когда зашел разговор о схваченном солдате? – спросил он, бросив на рыцаря суровый и испытующий взгляд. – Ужели ненависть так заглушила в тебе совесть, что ты и в самом деле подослал к князю разбойника?
– Клянусь Пресвятой Девой, которую я защищал, нет! – ответил Кмициц. – Не чужими руками хочу я схватить его за горло!
– Чего же ты кричал? Ты знаешь этого человека?
– Знаю, – побледнев от волнения и гнева, ответил Кмициц. – Я его еще из Львова отправил в Тауроги. Князь Богуслав увез в Тауроги панну Биллевич. Я люблю ее! Мы должны были пожениться. Я этого человека послал, чтобы он мне весточку подал о ней. В таких она руках…
– Успокойся, – сказал гетман. – Ты дал ему какие-нибудь письма?
– Нет! Она бы их не захотела читать.
– Почему?
– Богуслав сказал ей, будто я посулился ему похитить короля.
– Признаться, много у тебя причин ненавидеть его.
– Да, ясновельможный пан, да!
– Князь знает этого человека?
– Знает. Это вахмистр Сорока. Он помогал мне увезти
– Понимаю, – сказал гетман. – Его ждет княжеская месть.
Наступила минута молчания.
– Князь в западне, – промолвил через минуту гетман. – Может, он согласится отдать его.
– Ясновельможный пан! – взмолился Кмициц. – Задержи Саковича, а меня пошли к князю. Может, выручу я Сороку.
– Так он тебе нужен?
– Старый солдат, старый слуга! Носил меня на руках. Много раз спасал мне жизнь. Бог бы меня покарал, когда бы я бросил его в такой беде.
И Кмициц задрожал от волнения и тревоги.
– Не удивительно мне, – заметил гетман, – что любят тебя солдаты, потому и ты их любишь. Я сделаю все, что смогу. Напишу князю, что за этого солдата отдам ему, кого только он пожелает. Ведь солдат выполнял только твой приказ, невинное был instrumentum.
Кмициц схватился за голову.
– Зачем ему пленники, не отпустит он его и за тридцать человек.
– Так ведь и тебе его не отдаст, только на жизнь твою попытается посягнуть.
– Ясновельможный пан, за одного только человека он его может отдать – за Саковича.
– Саковича я не могу задержать: он посол!
– Задержи его, ясновельможный пан гетман, а я с письмом поеду к князю. Может, удастся мне! Бог с ним! Не стану я мстить ему, только бы отпустил он мне этого солдата!
– Погоди! – сказал гетман. – Саковича я могу задержать. Кроме того, напишу князю, чтобы он прислал безыменный охранный лист.
Гетман тотчас сел за письмо. Через четверть часа казак поскакал в Янов с письмом, а к вечеру вернулся с ответом.
«Лист охранный по требованию посылаю, – писал Богуслав. – Любой посол воротится с ним цел и невредим; но странно мне, вельможный пан, что ты требуешь его у меня, имея в руках заложника, слугу и друга моего, пана старосту ошмянского, которого я так люблю, что за него отпустил бы всех твоих офицеров. Известно также, что послов не убивают, что даже дикие татары, с которыми ты против моего христианского войска воюешь, привыкли их уважать. Княжеским словом своим ручаясь за безопасность посла, остаюсь…»
В тот же вечер Кмициц взял охранный лист, двоих Кемличей и уехал. Сакович как заложник остался в Соколке.
Глава XXXIX
Было около полуночи, когда пан Анджей назвался первым княжеским постам, но во всем стане Богуслава никто не спал. В любую минуту могла разгореться битва, и люди усердно готовились к ней. Княжеское войско занимало самый Янов и господствовало над дорогой в Соколку, которую охраняла артиллерия с хорошо обученной курфюрстовской прислугой. Пушек было всего только три; но пороха и ядер достаточно. По обе стороны от Янова, между березовыми рощами, Богуслав приказал вырыть шанцы и поставить мушкетные гнезда и пехоту. Конница занимала самый Янов, дорогу за пушками и промежутки между шанцами. Оборонительная позиция была неплохая и, располагая свежими силами, обороняться тут можно было долго и крепко; но свежего пополнения у Богуслава было только восемьсот человек пехоты под начальством Кирица, все же остальные были до того изнурены, что еле держались на ногах. Кроме того, с севера, из Суховоли, и с тыла доносился вой татар, пугавший солдат. Богуславу пришлось отрядить туда всю легкую конницу, которая, пройдя с полмили, не смела ни назад вернуться, ни дальше идти, потому что опасалась засады в лесах.