Потоп. Дилогия
Шрифт:
Через мгновение гнев его прошел, самообладание вернулось к нему, он все смотрел на Оленьку, наконец лицо его смягчилось, он склонил голову на грудь и произнес:
– Прости меня, ангельская панна! В душе у меня столько мук и скорби, что я не властвую над собой.
Сказавши все это, он вышел из комнаты.
Оленька начала ломать руки в отчаянии, а мечник, опомнившись, стал рвать на себе волосы и закричал:
– Все псу под хвост пустил, погубил тебя своими руками!
Князь потом целый день не показывался. Даже обедал он у себя в покоях, сам-друг с паном Саковичем. Взбаламученный
Однако же, передав Саковичу весь разговор с мечником, он сказал:
– У меня руки-ноги жжет, мурашки по спине бегают, во рту печет, горечь какая-то. А? Что это со мной, ко всем чертям?.. Никогда еще у меня такого не бывало!..
– А ваша светлость князь совестью своей подавился, как жареный петух кашей… Курятина ты, князь, курятина и есть! Ха-ха-ха!
– Дура ты!
– А хотя бы!
– Нужны мне твои остроты!
– А ты возьми, ваша светлость, лютню и подскочи девке под окошечко, может, тебе что и покажут… кулачок… пан мечник. Тьфу! И какой, черт побери, из Богуслава Радзивилла вояка?
– Ах, дурошлеп!
– Согласен! Я вижу, твоя светлость сам с собой уже заговариваешь и сам себе правду в глаза валишь. Ну, смелей, смелей! Не жалей гонору!
– Гляди, Сакович, как мой Кастор забалует, то и ему ногой под ребро перепадает, а тебе может выпасть приключение похуже.
Сакович вздыбился, как бы глубоко уязвленный, на манер россиенского мечника, а поскольку у него был особый дар лицедейства, он и начал орать, причем столь похоже на мечника, что, не видя, кто кричит, можно было бы обознаться.
– Это что, мы в татарском полоне? Порабощать свободного человека, топтать исконные права?
– Оставь, оставь, – как в горячке, говорил князь, – ведь за эту старую чурку она была готова себя прозаложить, а тебя некому защищать.
– Если она готова была себя заложить, чего ж ты ее не взял!..
– Не иначе как тут были какие-то чары. Или она мне чего подсыпала, или светила так складываются, что я ума решился… Видел бы ты, как она этого шелудивого дядьку заслонила… Однако же ты дурной! У меня в голове помутилось! Гляди! Какие руки горячие! Эх, ее бы, такую, миловать да к сердцу прижать, да еще…
– И потомство завести! – ввернул Сакович.
– А что, точно! Хочешь знать, так и будет, а то меня от такого жара разорвет, как гранату. Господи, что со мной… Жениться мне, что ли, ко всем чертям?
Сакович подобрался.
– Об этом, ваша княжеская светлость, и не затевайте думать.
– А я именно это думаю, а если чего захочу, то и совершу, хоть целый полк Саковичей мне повторяй целый день: «Не затевайте думать, ваша светлость».
– Эй, шутки кончились, я вижу!
– Да, я болен, околдован, не иначе!
– А тогда почему ваша светлость не хочет меня послушаться?
– Да уж придется, наверное! И пропади
– А я этого не слышу, ведь сейчас говорит сам Радзивилл, а не проповедник кальвинизма в этом мире. А ты, видно, совсем больной, ваша светлость, я тебя в таком волнении никогда еще не видел!
– Правда! Ага! В самые тяжелые времена я только рукой махал да посвистывал, а сейчас как будто в меня кто шпоры всаживает.
– Это все странно, потому что, если девка вашей светлости нарочно подсыпала приворотного зелья, то не затем же, чтобы потом сбежать, а ваша княжеская светлость, кажется, говорил, что они хотели оба втихую убраться.
– Мне сообщил Рифф, что это все влияние Сатурна, из которого как раз в этом месяце выходят горючие пары.
– Ваша светлость, взял бы ты лучше в патроны Юпитера, ему и без свадеб везло в любви. Все будет хорошо, только не поминай, ваша княжеская светлость, ни о какой свадьбе, разве что так, для видимости…
Вдруг пан ошмянский староста стукнул себя в лоб.
– А ну, погоди, ваша светлость… Я ведь слышал о похожем случае в Пруссии…
– Тебе что, дьявол в ухо нашептывает, а?
Но пан Сакович долго не ответствовал; наконец лицо его прояснилось, и он сказал:
– Ну, благодари свою фортуну, светлейший князь, что Сакович твой друг.
– А что, что-нибудь новенькое?
– Э, пустяк! Я буду дружкой на свадьбе вашей светлости, – тут Сакович поклонился, – для такого худородного слуги, как я, это большая честь…
– Не кривляйся, говори быстро!
– Да просто в Тильзите существует некто Пляска или как там его, а он в свое время был ксендзом в Неворанах, однако от сана отрекся, принял лютеранство, женился и бежал под крылышко к курфюрсту, а ныне он торгует копчушкой со Жмудью. В свое время сам епископ Парчевский старался его заполучить обратно в Жмудь, где бы ему подложили под ноги хорошенькую поленницу дров, но курфюрст не стал выдавать единоверца.
– Мне-то что до этого? Не тяни из меня душу!
– А вам вот что. Он вас с панночкой сошьет вместе, как верх с подкладкой, ты понимаешь, ваша княжеская светлость? А портной-то фальшивый, к цеху своему не относится, из-под него работку можно и распороть, понимаешь, ваша милость? Такое шитво цех никогда не узаконит, а все будет без шума и скандалов. Мастерюге можно будет затем шею свернуть, ваша светлость сам станет потом жаловаться, что был сплошной обман. Но ведь перед этим-то будет: crescite et multiplicamini… [240] Я первый даю мое благословение.
240
плодитесь и размножайтесь… (лат.)