Потоп. Дилогия
Шрифт:
– Собирался пан Заглоба какую-нибудь штуку придумать, а сам спит сладким сном, похрапывает, – сказал Станислав Скшетуский.
– Пускай себе спит. Устал он, видно, пока разговоры разговаривал с этим дураком начальником, к которому навязался в родичи. Видно, хотел переманить его на свою сторону, только пустое это занятие. Кто не отступился от Радзивилла ради отчизны, тот ради какого-то дальнего родича наверняка от него не отступится.
– А они и впрямь родичи? – спросил Оскерко.
– Они? Такие же, как мы, пан, с тобою, – ответил Володыёвский. –
– А где же пан Ковальский?
– С людьми, наверно, или в корчме.
– Я хочу попросить у него позволения сесть на лошадь одного из солдат, – сказал Мирский. – Все члены у меня занемели.
– Ну на это он вряд ли согласится, – заметил Станкевич. – Ночь темная, дай только шпоры коню – и поминай как звали. Разве догонишь!
– Я ему дам слово кавалера, что не сбегу, да, наверно, и светать уже скоро начнет.
– Эй, солдат, а где же ваш начальник? – спросил Володыёвский у ближнего драгуна.
– А кто его знает?
– Как так: кто его знает? Коли я велю кликнуть его, так изволь кликнуть.
– Да мы и сами не знаем, пан полковник, где он, – ответил драгун. – Как слез с телеги и поехал вперед, так по сию пору не воротился.
– Ну когда воротится, скажи ему, что мы хотим поговорить с ним.
– Слушаюсь, пан полковник! – ответил солдат.
Узники умолкли.
Только громкие зевки слышались время от времени на телеге, да рядом лошади хрустели сеном. Солдаты около телеги дремали, опершись на седла. Иные разговаривали вполголоса друг с дружкой или подкреплялись чем придется; выяснилось, что корчма заброшенная и никто в ней не живет.
Уж и ночная тьма стала редеть. Чуть-чуть посерело на востоке темное небо, медленно гасли звезды, светясь неверным мерцающим блеском. Но вот посветлела и кровля корчмы, засеребрились деревья, росшие подле нее. Лошади и люди словно выплывали из ночной тени. Через минуту можно было различить лица и желтые епанчи. Шлемы отразили утренний блеск.
Володыёвский расправил руки и потянулся, отчаянно при этом зевая, затем глянул на спящего Заглобу и, внезапно отшатнувшись, крикнул:
– А чтоб его! Господи Боже мой! Нет, вы только поглядите!
– Что случилось? – спрашивали полковники, открывая глаза.
– Гляньте! Гляньте! – кричал Володыёвский, показывая пальцем на спящего.
Узники посмотрели, и изумление изобразилось на всех лицах: под буркой Заглобы и в его шапке спал сном праведника Рох Ковальский. Заглобы на телеге не было.
– Бежал, клянусь Богом, бежал! – воскликнул изумленный Мирский и огляделся по сторонам, точно все еще не веря своим глазам.
– Ну и хитрюга же, черт его дери! – крикнул Станкевич.
– Снял с этого дурака шлем и желтую епанчу и бежал на его же собственной лошади!
– Как в воду канул!
– Он и посулился, что найдет уловку и убежит.
– Только его и видели!
– О, вы еще не знаете этого человека! – с восторгом говорил Володыёвский. –
– Право, не верю своим глазам! – говорил Станислав Скшетуский.
Но тут солдаты заметили, что случилось. Поднялся шум. Драгуны бросились к телеге и вытаращили глаза на своего одетого в бурку и рысий колпак начальника, спавшего мертвым сном.
Вахмистр стал без церемонии трясти его.
– Пан начальник! Пан начальник!
– Я Ковальский, а вот… пани Ковальская, – бормотал Рох.
– Пан начальник, арестованный бежал!
Ковальский сел на телеге и раскрыл глаза.
– Что?
– Арестованный бежал, тот толстый шляхтич, который с тобой разговаривал!
Офицер протрезвел.
– Не может быть! – крикнул он неистовым голосом. – Как так? Что случилось? Как мог он бежать?
– В твоем шлеме, пан начальник, и в твоей епанче. Солдаты его не признали, ночь была темная.
– Где моя лошадь? – крикнул Ковальский.
– Нет лошади. Шляхтич на ней бежал.
– На моей лошади? – Ковальский схватился за голову: —
Иисусе Назарейский, Царь иудейский! – Через минуту он крикнул: – Подать сюда этого собачьего сына, этого мерзавца, который подал ему лошадь!
– Пан начальник, солдат ни в чем не виноват! Ночь была темная, зги не видать, а шляхтич снял с тебя шлем и епанчу. Он мимо меня проехал, и я его не признал. Кабы ты не садился на телегу, он не смог бы выкинуть такую штуку.
– Бейте меня! Бейте меня! – кричал несчастный офицер.
– Что делать, пан начальник?
– Бей его! Лови!
– Ни к чему это! Он на твоей лошади, пан начальник, а она у нас самая лучшая. Наши очень притомились, а он бежал с первыми петухами. Не догоним!
– Ищи ветра в поле! – воскликнул Станкевич.
Ковальский в ярости повернулся к узникам:
– Вы помогли ему бежать! Я вот вас!
Он сжал огромные кулаки и стал надвигаться на них.
Но тут Мирский грозно сказал:
– Не кричи, не видишь, что ли, что со старшими разговариваешь!
Пан Рох вздрогнул и невольно вытянулся в струнку: в самом деле по сравнению с Мирским он был совершенное ничтожество, да и все эти узники были на голову выше его по званию и по чину.
– Куда велели тебе везти нас, туда и вези, – прибавил Станкевич, – но голоса не смей повышать, потому завтра можешь попасть под начал к любому из нас.
Пан Рох таращил глаза и молчал.
– Что говорить, пан Рох, свалял ты дурака! – обратился к нему Оскерко. – А что ты толкуешь, будто мы ему помогли, так это глупости: первое – мы спали так же, как и ты, второе – чем другому помогать, каждый бы сам бежал. Ну и свалял же ты дурака! Никто тут не виноват, один ты! Да я бы первый приказал тебя расстрелять! Где это видано, чтобы офицер спал, как сурок, а узник сбежал в его шлеме и епанче, мало того – на его же лошади! Неслыханное дело! От сотворения мира такого еще не бывало!