Потоп

Сенкевич Генрик

— А разве ядра могут залететь к нам с той стороны? — спросил он.

— Отчего же нет? — ответил пан Андрей. — Что же, братец, боитесь?

— Пане, — ответил юноша дрожащим голосом, — я всегда думал, что война что-то страшное, но никогда не думал, чтобы она была так страшна.

— Не всякая пуля убивает, иначе уж людей не было бы на свете и матери не успевали бы рожать.

— Больше всего, пане, боюсь я этих огненных ядер, гранат. Отчего они трескаются с таким грохотом… Спаси, Царица Небесная!., и так ужасно ранят людей?

— Я

вам объясню, и вы все поймете. Это железное ядро, внутри полое и начиненное порохом. В одном месте есть маленькое отверстие, куда вставлена тулея, иногда из бумаги, а иногда из дерева.

— Господи боже! Тулея?

— Да, а в тулее — пропитанный серой фитиль, который от выстрела загорается. И вот ядро должно упасть на землю тулеей, которая должна вонзиться в середину, тогда огонь доходит до пороха, и ядро разрывается. Но много ядер падает и не тулеей, хотя и это ничего, потому что огонь в конце концов все равно доберется до пороха и наступит взрыв…

Вдруг Кмициц протянул руку и сказал быстро:

— Смотрите, смотрите! Вот вам пример!

— Господи Иисусе Христе! — крикнул монашек, увидев подлетавшую гранату.

Граната между тем упала на землю, зажужжала, закружилась, запрыгала по камням, оставляя за собой синий дымок, перевернулась раз, другой, подкатилась к стене, на которой они сидели, попала в кучу мокрого песку и, почти потеряв силу, осталась без движения.

К счастью, она упала тулеей вверх, но фитиль не погас, так как он продолжал дымиться.

— Лицом на землю! Ложись!.. — раздались испуганные голоса. — Лицом на землю!

Но Кмициц в ту же минуту спрыгнул со стены в кучу песку и быстрым Движением руки схватил тулею, рванул, вырвал и, подняв тлеющий фитиль, крикнул:

— Вставайте! Это точно волку зубы вырвать. Она теперь и мухи не убьет!

Сказав это, он толкнул ногой лежавшую гранату. Присутствующие онемели, видя такой безумный по смелости поступок, и некоторое время никто не мог промолвить ни слова; наконец Чарнецкий крикнул:

— Безумный человек! Ведь если бы она разорвалась, тебя бы в порошок превратило.

Но пан Андрей рассмеялся так весело, что зубы у него засверкали, как у волка.

— А чтоб тебя… Неужели ты никогда страха не знавал?

Молодой монашек заломил руки и с немым обожанием смотрел на Кмицица. Но его поступок видел ксендз Кордецкий, который как раз шел в ту сторону. Он подошел к пану Андрею, взял его обеими руками за голову и потом перекрестил его.

— Такие, как ты, не отдадут Ясной Горы! — сказал он. — Но я запрещаю тебе рисковать жизнью, которая нам нужна! Уже выстрелы утихают, и неприятель уходит с поля; возьми же это ядро, высыпь из него порох и принеси его в дар Пресвятой Деве в часовню. Этот дар будет ей дороже, чем тот жемчуг и те цветные камушки, которые ты ей пожертвовал!

— Отец! — сказал взволнованно Кмициц. — Это пустяки… Я бы для Пресвятой Девы… вот, слов не хватает… Я бы на муки пошел, на смерть…

Я не знаю, что бы мог сделать, только бы ей служить!

И слезы блеснули в глазах пана Андрея. А ксендз Кордецкий сказал:

— Иди же к ней с этими слезами, пока они не высохли, благодать ее снизойдет на тебя, успокоит, утешит, украсит славой и почетом!

Сказав это, он взял его под руку и повел в костел. Пан Чарнецкий некоторое время смотрел им вслед и наконец сказал:

— Немало видел я отважных кавалеров, которые шутили с опасностями, но этот литвин — это уже просто чер…

И тут пан Петр закрыл себе рот рукой, чтобы не произносить нечистого имени в святом месте.

XV

Пушечный обстрел все же не мешал переговорам. Монахи решили использовать их с тем, чтобы держать неприятеля в заблуждении, выиграть время и дождаться либо какой-нибудь помощи, либо наступления зимних холодов; Мюллер все еще верил, что монахи хотят лишь выторговать возможно лучшие условия.

И вот вечером, после особенно яростного обстрела, он снова выслал полковника Куклиновского с предложением сдаться. Настоятель показал этому Куклиновскому охранительную грамоту короля и сразу зажал ему ею рот. Но у Мюллера был приказ короля, более позднего происхождения, занять Болеслав, Велюнь, Кшепицы и Ченстохов.

— Отнесите им этот приказ, — сказал он Куклиновскому, — я полагаю, что, когда они его увидят, они больше не смогут увертываться.

Но он ошибся.

Ксендз Кордецкий заявил, что раз приказ касается Ченстохова, то пусть генерал занимает его себе на здоровье и пусть будет уверен, что монастырь ему в этом препятствовать не будет. Ясная Гора не Ченстохов, и о ней в приказе ничего не говорится.

Услышав этот ответ, Мюллер понял, что он имеет дело с дипломатами более искусными, чем он сам; у него был отнят последний козырь переговоров — оставались только пушки.

Но все же всю ночь продолжалось перемирие. Шведы усиленно возводили новые окопы; ясногорцы исправляли вчерашние повреждения и с изумлением убедились, что их почти не было. Лишь кое-где были проломлены крыши, кое-где на стенах обвалилась штукатурка — вот и все. Никто из людей не был убит, никто даже не был ранен. Ксендз Кордецкий, обходя стены, говорил с улыбкой солдатам:

— Смотрите, не так страшен неприятель и его пушки, как о том говорили. После храмового праздника случаются иногда большие повреждения. Божья десница защищает нас, и, если только мы продержимся дольше, мы увидим новые чудеса.

Настало воскресение, праздник Введения во храм Богородицы. Богослужение прошло беспрепятственно, так как Мюллер ожидал окончательного ответа, который монахи обещались прислать после полудня.

И как некогда Израиль обносил вокруг лагеря ковчег Завета для устрашения филистимлян, так монахи опять совершили вокруг костела крестный ход с дароносицей.