Потоп
Шрифт:
Но во всяком случае раз дело было начато, надо было его кончить, и на следующий день, после завтрака и после смотра, Замойский отправился в апартаменты сестры.
Он застал ее за вышиванием покрова для костела. Ануся рассматривала мотки шелка, развешанные на двух стульях.
При виде ее глаза старосты загорелись, но он тотчас овладел собой и, поздоровавшись с княгиней, заговорил небрежным тоном:
— Этот пан Бабинич, который приехал сюда с татарами, — литвин, очень богатый человек, обходительный и рыцарь, говорят, на славу. Вы обратили на него внимание,
— Ведь ты сам привел его ко мне, — равнодушно ответила княгиня Гризельда, — у него честное лицо, и он, видно, хороший солдат.
— Я расспрашивал его об имениях, завещанных панне Божобогатой. Он говорит, что богатство Подбипенты почти равняется радзивилловскому.
— Дай бог Анусе! Ей легче будет переносить сиротство, а потом старость, — проговорила княгиня.
— Только опасность в том, как бы дальние родственники не расхватали. Бабинич говорит, что витебский воевода, если бы захотел, мог бы этим заняться. Сапега человек благородный, и я не задумался бы доверить ему родную дочь… Ему достаточно будет послать заявление трибуналам о своей опеке. Но Бабинич говорит, что панне Анне необходимо ехать туда самой.
— Куда? К Сапеге?
— Вернее, к его дочерям. Ее присутствие необходимо для ввода во владение.
Княгиня на минуту задумалась и сказала:
— Как же она туда поедет, ведь на дороге шведы?
— Я получил известие, что они ушли из Люблина. Вся страна по сю сторону Вислы свободна.
— Кто же отвезет ее туда?
— Хотя бы тот же Бабинич.
— С татарами? Побойся Бога, братец! Ведь это народ дикий и необузданный.
— Я не боюсь татар, — приседая, сказала Ануся.
Но княгиня Гризельда поняла, что брат пришел с каким-то готовым планом, а потому, попросив Анусю выйти из комнаты, пытливо посмотрела брату прямо в глаза. А он сказал как бы про себя:
— Ордынцы перед Бабиничем тише воды ниже травы — он их вешает за всякое нарушение субординации.
— Я не могу разрешить такую поездку, — отвечала княгиня. — Хотя она честная девушка, но легкомысленная и любит всем кружить головы. Впрочем, ты сам отлично это знаешь. Я никогда не поручила бы ее человеку молодому и неизвестному.
— Ну, положим, его нельзя назвать неизвестным. Кто же не слыхал о Бабиничах? Люди знатные, степенные и благородные — (староста первый никогда в жизни не слыхал о Бабиничах). — Впрочем, вы могли бы послать ее с какими-нибудь степенными дамами, тогда и приличие будет соблюдено. А за Бабинича я ручаюсь. Кроме того, скажу вам, что у него в тех местах есть невеста, которую он, по его словам, страстно любит. А кто любит, тот больше ни о ком не думает. Все дело в том, что нескоро подвернется такой случай, а тем временем может пропасть наследство девушки, и она останется ни с чем.
Княгиня, бросив вышивание, подняла голову и снова проницательно посмотрела в лицо брату.
— Почему ты так настаиваешь, чтобы ее отсюда услать?
— Почему настаиваю? — сказал, опуская глаза, староста. — Нисколько не настаиваю!
— Ян, ты сговорился с Бабиничем и хочешь посягнуть на ее честь?
— Только этого еще недоставало! —
— Но почему же ты так настаиваешь, чтобы она уехала из Замостья?
— Потому, что желаю ей добра… Забочусь о ее громадном состоянии… Впрочем, нет… признаюсь… мне действительно хочется, чтобы она уехала из Замостья… Мне наскучили ваши постоянные подозрения и недовольство. Я полагал, что, разрешая панне Анне уехать, я рассею их… Ведь я не школьник и не мальчишка, который подкрадывается ночью к окнам… Скажу больше: мои офицеры из-за нее перессорились, грозят друг другу саблями — ни согласия, ни порядка… Обязанностей никто не исполняет как следует. Нет, довольно! Впрочем, делайте как знаете, а за Михаилом смотрите сами, потому что это не мое, а ваше дело.
— За Михаилом? — с изумлением спросила княгиня.
— Я про девушку ничего дурного не говорю… Она с ним кокетничает не больше, чем с другими; но если вы, сестрица, не замечаете его пламенных взглядов, то могу только сказать, что даже Купидон так не ослепляет людей, как материнская любовь.
Княгиня нахмурила брови, и лицо ее побледнело.
А староста, видя, что наконец попал в цель, хлопнул себя руками по коленам и продолжал:
— Да, сестрица, вот как! Мне что за дело? Пусть Михаил подает ей шелк, пусть краснеет, глядя на нее, пусть подсматривает за ней в замочные скважины, мне что за дело! Впрочем… почем я знаю. Она будет богата… Род знатный — шляхта… Я не ставлю себя выше их… Если хотите сами — тем лучше. Правда, летами он не вышел, но опять-таки это не мое дело.
Сказав это, пан староста встал и, вежливо поклонившись сестре, собрался было уйти.
Княгиня между тем почувствовала, что кровь бросилась ей в голову. Гордая пани во всей Речи Посполитой не находила партии, достойной князя Вишневецкого, и за границей она позволила бы ему жениться только на одной из австрийских принцесс. Слова брата прижгли ее, как раскаленное железо.
— Ян, — сказала она, — подожди!
— Сестрица! — ответил пан староста. — Я хотел, во-первых, доказать неосновательность ваших подозрений, а во-вторых, указать, за кем надо смотреть. Теперь вы можете делать, что вам угодно, мне больше сказать нечего.
Замойский еще раз поклонился и ушел.
XXXV
Пан староста не совсем лгал сестре, говоря о влечении князя Михаила к Анусе, потому что молодой князь был влюблен в нее так же, как и все, не исключая пажей. Но эта любовь была лишена пылкости и предприимчивости; это был скорее легкий дурман, чем порыв сердца, которое, любя, стремится всю жизнь обладать любимым существом. Для такого стремления у князя Михаила не хватало энергии.
Тем не менее княгиня Гризельда, мечтавшая о блестящей будущности своего сына, не на шутку встревожилась.