Потоп
Шрифт:
Замок остался в руках поляков.
Но хитрый швед, уходя, оставил под стенами и в погребах бочки с порохом, с зажженными фитилями.
И, представ перед королем, он сейчас же сообщил ему это, чтобы развеселить его.
— Замок взлетит на воздух со всеми людьми, — сказал он, — может быть, и сам Чарнецкий погибнет.
— Если так, то я хочу посмотреть, как набожные поляки вознесутся на небо! — сказал король.
И остался со своими генералами, ожидая, что будет.
Несмотря на строжайшее запрещение Чарнецкого, который предвидел подвох со стороны неприятеля,
Вдруг земля задрожала у них под ногами, к небу поднялся гигантский столб огня, выбрасывая вверх землю, стены, крыши, весь замок и свыше пятисот трупов тех, которые не успели уйти из крепости.
Карл-Густав взялся за бока от радости, а услужливые царедворцы сейчас же стали повторять его слова:
— Поляки вознеслись на небо! На небо!
Но эта радость была преждевременной, так как Сандомир все же остался в руках поляков и не мог уже снабжать провиантом главную армию, замкнутую в углу между двух рек.
Пан Чарнецкий разбил свой лагерь напротив шведов, на другой стороне Вислы, и охранял переправу.
А пан Сапега, великий гетман литовский и воевода виленский, подошел со своими литвинами и расположился с другой стороны, за Саном.
Шведы были окружены со всех сторон и очутились, словно в тисках.
— Теперь уж им не выскочить из мышеловки! — говорили между собой солдаты в польских лагерях.
Каждый, даже мало знакомый с военным искусством, понимал, что над шведами нависла неминуемая гибель, если только к ним не подоспеет какая-нибудь помощь и не спасет их.
Понимали это и шведы; каждое утро на берег Вислы приходили офицеры и солдаты и, с отчаянием в глазах и в душе, смотрели на черневшую по другую сторону реки грозную конницу Чарнецкого.
И шли к Сану, но там и днем и ночью бодрствовали войска Сапеги, готовые принять их саблями и мушкетами.
О переправе через Вислу или Сан, пока оба войска стояли на другом берегу, нечего было и думать. Шведы могли только вернуться в Ярослав тем же путем, каким пришли, но каждый знал, что в этом случае никто из них больше не увидит Швеции.
И потянулись теперь для них трудные дни и еще более трудные, полные тревог ночи… Провиант снова приходил к концу.
А Чарнецкий между тем, поручив командование войском пану Любомирскому, сам с ляуданским полком переправился через Вислу немного выше устья Сана, чтобы повидаться с паном Сапегой и посоветоваться с ним о дальнейшем ведении войны.
На этот раз не пришлось уже прибегать к посредничеству Заглобы, чтобы соединить этих двух вождей, так как оба они любили отчизну больше, чем себя, и оба были готовы пожертвовать для нее и собой, и самолюбием, и гордостью.
Гетман литовский не завидовал Чарнецкому, как и Чарнецкий не завидовал гетману; наоборот, они оба очень любили друг друга, и встреча их была такой сердечной, что даже у самых старых солдат показались на глазах слезы.
— Растет Речь Посполитая, радуется милая отчизна, когда обнимаются такие
— Бог милостив! Миновали черные дни! — сказал Ян Скшетуский.
— Берегись богохульства! — заметил Заглоба. — Всякие черные дни должны пройти, ибо если бы они продолжались вечно, то это было бы доказательством, что миром управляет дьявол, а не Бог, чье милосердие безмерно!
Дальнейший разговор их был прерван появлением Бабинича, высокую фигуру которого они разглядели в толпе. Пан Володыевский и Заглоба стали кивать ему головами, но тот так засмотрелся на Чарнецкого, что сразу не заметил их.
— Смотрите-ка, — сказал Заглоба, — как похудел, бедняга!
— Должно быть, ничего не смог поделать с Богуславом, иначе он был бы веселее! — ответил Володыевский.
— Должно быть, ничего не поделал! Ведь известно, что Богуслав осаждает Мальборк вместе со Штейнбоком.
— Ну, даст Бог, ничего у них не выйдет!
— А если бы они и Мальборк взяли, то мы тем временем захватим Карла-Густава, и тогда посмотрим, не отдадут ли они крепость за короля! — ответил Заглоба.
— Смотрите! Бабинич идет к нам! — прервал Скшетуский. А он действительно, заметив их, стал расталкивать толпу и направился к ним, махая им шапкой и улыбаясь издали. Они приветствовали его, как доброго знакомого и приятеля.
— Что слышно? Что вы сделали с князем, пан кавалер? — спросил его Заглоба.
— Плохо слышно! Но теперь не время говорить об этом. Сейчас будем садиться к столу. Вы, панове, останетесь здесь на ночь; после пира пойдем ночевать ко мне. Шалаш у меня удобный, и мы за чарками поболтаем до утра.
— Если кто говорит умно, я никогда не противоречу! — сказал Заглоба. — Скажите только, отчего вы так похудели?
— Он свалил меня в битве вместе с конем и разбил, дьявол, точно глиняный горшок, и я с тех пор все кровью харкаю и не могу в себя прийти. Но даст мне еще милосердный Господь пролить его кровь! Ну а теперь идемте, Сапега уже приглашает Чарнецкого, и они спорят, кому идти первому. Значит, все готово. Мы уж давно ждали вас сюда, так как вы уже порядком пустили шведам кровь.
— Пусть другие говорят, как я отличался! — сказал Заглоба. — А мне неудобно.
Толпа тронулась, и все пошли на майдан к шатрам, где были расставлены столы. Пан Сапега угощал пана Чарнецкого по-королевски. Стол, за который посадили каштеляна, был накрыт шведскими знаменами. Мед и вино лились рекой, и оба вождя под конец порядком захмелели. Не было недостатка ни в веселости, ни в шутках, ни в тостах, ни в шуме. Погода была чудная, солнце грело хорошо, и только вечерняя прохлада разогнала наконец пирующих.