Потоп
Шрифт:
Все они окружили смеявшегося Кмицица и запели заздравную песню, причем Кокосинский передал Кмицицу кувшин с вином, а Зенд подал ему бокал.
Выпей же с нами, наш хозяин милый, Дай Бог, чтоб с нами пил ты до могилы!..
Кмициц поднял вверх кувшин и воскликнул:
— За здоровье моей возлюбленной!
Товарищи ответили ему на это таким громким «виват», что стекла задрожали в свинцовых рамах.
— Виват! Пройдет время траура, будет свадьба. При этом посыпались со всех сторон вопросы:
— Какова она?
— В Орше, — воскликнул Кмициц, — наши девушки годятся только для того, чтобы ими трубы затыкать. Черт побери! Нет другой такой на свете.
— Такой мы тебе и желаем! — ответил Раницкий. — Когда же свадьба?
— Когда окончится траур.
— Глупости все это — какой там траур. Дети ведь не черными рождаются, а белыми.
— Если будет свадьба, то не будет траура! Правда, Ендрек?
— Верно, Ендрек! — закричали все.
— Верно, ваши будущие дети с нетерпением ждут своего появления на земле, — воскликнул Кокосинский.
— Не заставляй их томиться, несчастных!
— Панове, — пропищал Рекуц Лелива, — выпьем на свадьбе на славу!
— Милые мои овечки, — ответил Кмициц, — оставьте меня в покое, или, проще говоря, убирайтесь к черту, дайте мне осмотреться в моем новом доме!
— Успеешь, — ответил Углик, — завтра сделаешь это, а теперь садись скорее за стол, — там остались еще два полных ковша.
— Мы уже без тебя все здесь осмотрели. Твой Любич — золотое дно, — прибавил Раницкий.
— Лошади на конюшне прекрасные: есть пара гусарских, пара жмудских, пара калмыцких, — словом, всего по паре, как глаз во лбу. Остальных мы увидим завтра.
При этом Зенд заржал по-лошадиному, и все удивлялись его способности и смеялись.
— Значит, здесь все в порядке? — спросил обрадованный Кмициц.
— И погреб не дурен, — пропищал Рекуц, — бочонки и заплесневелые бутылки стоят рядами, точно солдаты.
— Ну слава богу! Панове, садитесь за стол.
— За стол, за стол!
Но едва они уселись и наполнили бокалы, как Раницкий опять вскочил:
— Здоровье подкомория Биллевича!
— Болван! — возразил Кмициц. — Кто же пьет за здоровье покойника?
— Болван, — повторили другие, — здоровье хозяина.
— Ваше здоровье!
— Дай Бог, чтобы нам жилось хорошо в этом доме.
Кмициц окинул глазами столовую и на почерневшей от старости стене увидел ряд устремленных на него суровых глаз. Глаза эти смотрели со старых портретов, висевших всего на два аршина от пола, да и сама комната была очень низка. Над портретами висел целый ряд оленьих, лосьих и зубровых голов, украшенных могучими рогами. Некоторые уже почернели, по-видимому, от старости, другие сверкали белизной. Ими были украшены все четыре стены.
— Охота, верно, здесь превосходная, в звере нет недостатка, — заметил Кмициц.
— Завтра
— Не то что мы, — сказал со вздохом Раницкий.
— Выпьем-ка с горя, — сказал Рекуц.
— Нет, не с горя, — возразил Кульвец-Гиппоцентавр, — а за здоровье Ендрека, нашего милого ротмистра. Он, друзья мои, приютил нас в Любиче, нас, несчастных, бездомных.
— Верно говорит, — воскликнуло сразу несколько голосов. — Не так глуп Кульвец, как кажется.
— Тяжела наша доля, — пищал Рекуц. — На тебя одного вся наша надежда, что ты нас, несчастных сирот, за ворота не выгонишь!
— Будет вам, — ответил Кмициц, — что мое, то и ваше.
При этих словах все вскочили со своих мест и бросились его обнимать. По этим суровым и пьяным лицам текли слезы.
— На тебя, Ендрек, вся наша надежда. Хоть в сарае позволь ночевать, только не гони.
— Перестаньте вздор болтать, — ответил Кмициц.
— Не гони, и так нас выгнали, нас, шляхту, — причитывал Углик.
— Кто ж вас гонит? Ешьте, пейте. Какого черта еще вам нужно?
— Не спорь, Ендрек, — говорил Раницкий, на лице которого выступили пятна, как на шкуре рыси, — не спорь: пропали мы пропадом!
Вдруг он замолчал и, приставив палец ко лбу, что-то соображал; наконец, окинув всех своими бараньими глазами, произнес:
— Разве что в нашей жизни произойдут какие-нибудь перемены. На это все ответили хором:
— Почему бы им и не произойти?
— Мы вернем все!
— И состояние вернем!
— И честь!
— Бог поможет невинным!
— Ваше здоровье! — воскликнул Кмициц.
— Святая правда в твоих словах, Ендрек, — ответил Кокосинский, подставляя ему для поцелуя свои одутловатые щеки. — Пошли нам, Господи, всего хорошего!
Заздравные чаши следовали одна за другой, в головах шумело. Все говорили зараз, не слушая друг друга, исключая Рекуца, который опустил голову и дремал. Спустя немного Кокосинский начал петь, а Углик вынул из-за пазухи свой инструмент и стал ему аккомпанировать; Раницкий же, искусный фехтовальщик, фехтовал пустыми руками с невидимым противником, повторяя вполголоса:
— Ты так, я так, ты режешь, я мах, раз, два, три, — трах.
Кульвец-Гиппоцентавр вытаращил глаза и несколько минут пристально смотрел на Раницкого, наконец махнул рукой и сказал:
— Дурак! Как ни махай, а все ж тебе не справиться с Кмицицем.
— Потому что с ним никто не справится… Ну-ка, попробуй ты сам.
— А на пистолетах ты и со мной проиграешь.
— Давай об заклад, каждый выстрел по золотому.
— Давай, но где мы будем стрелять?
Раницкий огляделся по сторонам и наконец крикнул, указывая на оленьи и лосьи головы: