Повелитель бурь
Шрифт:
Вострецов побежал за ним, путаясь в брезентовых полах дождевика и стреляя на бегу. Максим Юрьевич закинул ногу на ногу, закурил и стал с интересом наблюдать за происходящим, как будто и впрямь пришел на премьеру нового спектакля. Между делом он считал выстрелы. Третий выстрел продырявил стекло передней дверцы, четвертый взрыл дерн на полметра правее бегущего прапорщика, пятая пуля с тупым металлическим лязгом ударила в переднее крыло машины, зато шестая попала Удодычу в спину, точно между лопаток, бросив его лицом в мокрую траву. С мучительным стоном прапорщик приподнялся на руках и пополз к машине. Было непонятно,
Вострецов перешел с бега на шаг. На ходу он выстрелил еще трижды, и каждый раз тело Удодыча судорожно подпрыгивало, словно стараясь исторгнуть из себя пулю. После второго выстрела прапорщик перестал ползти, уронил голову и затих, а после третьего ствол пистолета отскочил назад и заклинился в крайнем заднем положении — обойма опустела. Стоя над телом, Вострецов еще пару раз странно дернул вытянутой рукой — похоже, пытался выстрелить из разряженного пистолета, — а потом, поняв, что все кончено, обессиленно уронил ее вдоль тела.
Максим Юрьевич неторопливо потушил окурок о скатерть, спрятал его в карман штормовки и встал, преодолевая желание похлопать в ладоши. Спектакль и впрямь удался на славу.
Он подошел к лежавшему в траве Удодычу и присел над ним. Ему показалось, что прапорщик еще дышит, но это уже не имело значения: камуфляжная куртка на его широкой спине потемнела от крови, и, судя по расположению пулевых отверстий, жить ему оставалось всего ничего. Сидя на корточках, Становой повернул голову к Вострецову. Тот стоял с разряженным пистолетом в опущенной руке и напоминал робота, у которого сели батарейки.
— Вот об этом я и говорил, — сказал ему Максим Юрьевич, — Совсем новое чувство, правда? Иная, неизвестная раньше степень свободы. Вот только стиль… Над стилем надо работать, Дима. Что это ты тут устроил? Прямо гангстерский фильм какой-то, ей-богу. Чего я только в жизни не повидал, но такого!.. Боюсь, даже наши менты не поверят, что это самоубийство. Вряд ли им приходилось встречать такого оригинала, который, решив покончить с собой, выпустил бы себе в спину целую обойму, и притом половину — мимо.
Вострецов вздрогнул, будто разбуженный посреди ночи, и посмотрел на него дикими глазами.
— Что ты сказал? А, самоубийство… Ну и что ты предлагаешь?
— Предложение простое, — сказал Становой и запустил руку за пазуху. — Если самоубийства не получилось, пусть будет смерть в перестрелке.
— В какой перестрелке? — Вострецов, казалось, говорил через силу — того и гляди, заснет стоя, как лошадь. — С кем?
— С сообщником, — сказал Становой. — С тобой, Дима.
Все еще сидя на корточках, он вынул из-под мышки теплый от соприкосновения с телом «вальтер» и быстро, почти не целясь, выстрелил четыре раза подряд. Одна пуля попала Вострецову в живот, вторая ударила его в лицо чуть пониже левого глаза, миг спустя оказавшись в мозгу. Две другие были выпущены Становым просто для придания сцене окончательного правдоподобия. Они упали где-то в поле, и их никто не искал.
Убедившись, что Вострецов мертв, Максим Юрьевич занялся пистолетами, тщательно удалив свои отпечатки не только со стволов и рукояток, но даже и с обойм. Пистолет Удодыча он вложил обратно в мертвую руку Вострецова,
— Су…ка, — вместе с кровавыми пузырями вытолкнул из себя Удодыч.
Становой молча взял его за затылок, повернул голову Удодыча лицом вниз и сильно прижал ладонью к земле. Через несколько секунд тело прапорщика затряслось, стало твердым, как дерево, ноги трудно заскребли по траве, потом задергались, как у раздавленного насекомого, и затихли, в последний раз глухо стукнув носками сапог об землю. Для верности Становой выждал еще пару минут, потом убрал ладонь с влажного от смертной испарины затылка прапорщика и попытался нащупать на его шее пульс. Пульса не было. Максим Юрьевич, брезгливо морщась, вытер ладонь об удодычевы штаны и встал.
— Правду сказал я, шотландцы, от сына я ждал беды, — негромко процитировал он, перешагивая через трупы и направляясь к столу. — Не верил я в стойкость юных, не бреющих бороды. А мне костер не страшен…
Он не договорил, налил до краев стопку водки и осушил ее одним махом. Подумав, налил еще одну, нерешительно понюхал, выплеснул водку на землю, тщательно протер полой штормовки сначала стопку, потом бутылку, подумал еще немного, пинком перевернул стол и пошел прочь. Через минуту он уже спускал на воду резиновую лодку, в которой, помимо весел, лежала удочка в чехле. Те удочки, что они с Вострецовым забросили в воду четверть часа назад, все еще оставались на месте. Поплавков не было видно, и Становой живо представил, как под водой бьются, пытаясь освободиться, пойманные рыбы. Ему стало их жаль, но они были правдоподобной деталью, превращавшей произведение Максима Юрьевича в почти совершенный шедевр, и он не стал трогать удочки, ограничившись тем, что протер удилища носовым платком.
Закончив, он забрался в лодку и поплескал на берег водой, смывая следы своих сапог. Потом вооружился веслом, оттолкнулся от песчаного дна и медленно поплыл вниз по течению, низко надвинув капюшон штормовки и выставив над резиновым бортом пластиковое удилище — ни дать ни взять, задремавший в отсутствие клева рыбак.
Через полчаса он пристал к берегу, забросил весла в лодку и оттолкнул легкое надувное суденышко подальше от воды. Машина, неброские «жигули» пятой модели, ждала его в березовом перелеске неподалеку, и Максим Юрьевич был в Москве задолго до наступления темноты.
Глеб загнал машину на освободившееся парковочное место, заглушил двигатель и затянул ручной тормоз. После этого он огляделся и убедился, что место выбрано удачно: отсюда он мог, не рискуя вывихнуть шею, видеть все, что нужно. Окна конторы, в которой работала Ирина, были наискосок от него, через улицу, а прямо напротив, между потрепанным красным «доджем» и забрызганным грязью, похожим на умирающего от старости гуся «москвичом» к бровке тротуара приткнулся миниатюрный серебристый «пежо» Ирины — новенький, блестящий и обтекаемый, как елочная игрушка.