Шрифт:
Игорь Огай
ПОВЕЛИТЕЛЬ ГРЯДУЩЕГО
– Не торопись, - невнятно промямлил Бэнтри. Рот его был забит сладкой соломкой и слова вываливались из него, как мусор из переполненного мусорного бака.
– Давай напоследок по этому переулку, да и к дому пора.
Лайвен сдержанно кивнул и свернул в переулок, темный и грязный, заставленный у стен домов непонятными баками, заваленный рваными картонными коробками, ломаными досками и мятой бумагой.
– Доски - это плохо, - философически сообщил Бэнтри.
– В досках бывают гвозди. Ты объезжай, объезжай.
Лайвен
Сегодня Лайвен по настоящему ненавидел его, хотя был он, в общем-то, ни в чем не виноват. Виновато было зеркало, в которое Лайвен глянул мимоходом сегодня утром, выходя из туалета в участке...
Нет, об этом лучше не думать! Потому что: во-первых, прошло уже слишком много времени, во-вторых, никто не сможет повторить то, что сделал он когда-то и главное ни кому это больше не может быть нужно.
И, наконец, в-третьих, все это ему скорей всего показалось. Просто он не нашел в себе силы поглядеть в это зеркало второй раз и убедиться...
Лайвен с наслаждением раздавил колесом какую-то пустую коробку и тут же уловил в зеркальце заднего вида движение.
Опять?! Снова, как утром?! Неужели все начинается с начала, после стольких лет?
Его руки сами собой сжали руль так, что побелели костяшки на пальцах, а глаза крепко зажмурились.
Все, коротко подумал он, наверное, это действительно все. Не надо мне этого... Я ведь уже почти привык здесь, и оставьте меня в покое. Восемь же лет прошло! А сейчас я открою глаза, и это окажется всего лишь машина... или пешеход... Ну, давай, на счет три...
Под колесами снова что-то хрустнуло и Лайвен открыл глаза. Это действительно была всего лишь машина. Грязная, как и все вокруг, с разбитой фарой, треснувшим лобовиком и ржавым номером, зеленого, кажется, цвета. Вывернула из какой-то подворотни и сразу прижалась испуганно к узкому тротуару.
Он тайком оглянулся на Бентри. Ничего эта жирная скотина не за метила. Не волновали его душевные переживания напарника, а волновал его кукурузный автомат, невесть как оказавшийся на этом богом забытом углу.
Эй, Бон, - прохрипел Бентри, вытянув к автомату указующий перст. Тормозни-ка здесь, я кое-что куплю.
Лайвен изо всех сил сработал педалями, и машина, как вкопанная встала посредине улицы так, что скрипнули жалобно облысевшие шины и хрустнуло что-то в коробке передач. Опять капризничало сцепление.
– Черт возьми,
– взорвался Бэнтри.
– Ты сейчас едва не угробил нашу старушку, и набил мне шишку вот здесь!
– Бэнтри показал, где ему набили шишку.
Лайвен повернулся к нему и, широко улыбнувшись, отчеканил:
– Виноват, сэр! Больше не повторится, сэр! Бэнтри скривился, потом плюнул и полез из машины.
Улыбка медленно сползла с лица Лайвена. В незакрытую дверь потянуло холодом и еще чем-то затхлым, гнилостным, пополам с бензиновым перегаром. Лайвен потянулся закрыть дверь, и в этот момент заработала рация. Рука, нащупывающая ручку, изменила направление движения и включила прием.
– Внимание, всем машинам, полицейским необходима помощь, повторяю, шестнадцатому необходима помощь, перестрелка в районе старого порта. Все кто меня слышал, подтвердите прием.
– Это третий, - послышался другой голос, - понял вас. Я на центральном вокзале, буду на месте через пятнадцать минут.
– Это восьмой, я тоже далеко и буду, наверное, вместе с третьим.
Лайвен взял микрофон, другая его рука легла на рычаг переключения передач. (Он оглянулся. Бэнтри терзал кукурузный автомат, проглотивший монету)
– Здесь пятый. (Он выжал сцепление, включил передачу. В коробке опять что-то зловеще заскрежетало.) Слышал вас отлично. Я ближе всех, в каком-то переулке у тридцать второй улицы, (Лайвен отпустил сцепление и вдавил акселератор. Снова взвизгнули шины и с шумом захлопнулась дверь.) буду через пять минут. ( Мигом проносится мимо весь этот вонючий переулок, и далеко позади остаются выпученные от удивления глаза Бэнтри.)
– Осторожней, пятый, у преступников автоматическое оружие. Шестнадцатый думает, что это тот самый Уж, не суйтесь под пулю, ждите подкрепления.
Лайвен посильнее прижал педаль акселератора и вовремя успел между идущими по перекрестку рефрижераторами. Тут он вспомнил про сирену и включил ее.
– Само собой, - пообещал он смолкшей рации, и сосредоточил свое внимание на дороге. То, что было сзади, его больше не касалось. И пусть пойдут к черту все зеркала на свете... В том числе и заднего вида... И вообще его лучше куда-нибудь отвернуть, и не видеть больше... Вот так... Пусть не мешает. А то там все время что-то движется... Не люблю зеркала, в которых что-то движется...
Старый порт. Скопище ржавых железных складов с широкими проездами между ними. Выщербленный асфальт, ржавые рельсы для старых безнадежно ржавых кранов. Гнутые столбики фонарей без лампочек. Ржавые. И ржавые, с выбитыми стеклами и фарами погрузчики и автокары без резины на колесах, стоящие вдоль облезлых ржавых стен и местами, мешающие проезду.
Лайвен сбавил ход и открыл окно. Было сказано старый порт. Но ведь старый порт большой. Лайвен еще притормозил и прислушался.
Был ветер, свистящий в обрывках проводов, была бумага, шуршащая по асфальту, был где-то тихий ржавый скрип, одинокий и унылый. И была тишина. Старая, самодовольная и тоже вроде бы насквозь проржавевшая...