Повести

Рубинштейн Лев Владимирович

Мать вздохнула и ничего не ответила. Пётр поклонился ей и, меряя ковры своими длинными худыми ногами, вышел за дверь.

Он направился в Капитанский дворец и возле крыльца встретил капитана, Федю Троекурова, который вёл свой караул на смену.

— Фёдор, — сказал царь, — приехал за тобой отец. Не нравятся ему наши дела. Хочет он тебя забрать из полка и посадить в терем с няньками, чтобы ты ел, спал и звёзды считал, пока тебя не женят. Нравится тебе такая жизнь?

— Не нравится, господин бомбардир, — твёрдо ответил шестнадцатилетний капитан.

Пётр подошёл поближе к Троекурову:

— Отказать

боярину — матушку обидеть. Значит, надобно тебя отдать отцу.

Федя молчал. Его загорелое лицо побледнело.

— Не изволь, государь, меня выдавать, — прошептал он. — Что мне в тереме-то делать? Я капитан!

— Тогда вот что… — Пётр ещё более приблизился к Феде: — Беги!

— Как бежать, господин бомбардир?

— Скройся, куда знаешь, чтоб я тебя не видал до праздника. А я тут боярина-то уломаю. Авось сменит гнев на милость. Понял?

— Как не понять! Понял, господин бомбардир.

— Как сменишься с караула, чтоб я тебя больше не видал. Ступай!

И Пётр, посмеиваясь, вошёл в Капитанский дворец.

К вечеру капитан Фёдор Троекуров пропал. После обеда начали палить пушки; густой дым пополз с поля и окутал дворец и Генеральскую улицу и другие улицы, на которых вытянулись линейками «ротные дома» потешного войска. Боярин сидел у себя, запахнув окна, и крестился на иконы. В густом дыму трудно было разыскивать пропавшего. Обыскали всё село, но капитана Фёдора и след простыл.

Вечером, когда солнце уже закатилось, беглый капитан пробрался огородами к реке Яузе и долго стоял на берегу, свесив голову.

Идти мостом он не мог, потому что на мосту стоял караул. Он помедлил немного, вздохнул и прошептал:

— К Лёшке пойду, в Измайлово! Эх, вода-то холодная!

Он взмахнул руками и отчаянно бросился в воду. Часовой на мосту крикнул: «Кто идёт?», но никто ему не ответил.

Утром боярину доложили, что сына сыскать не могут и что царица приказала искать его в Измайлове.

2. ДЕЛА РЕЧНЫЕ

В селе Измайлове, возле сарая, на Льняном дворе сидел светловолосый парнишка лет двенадцати и смотрел на небо.

По синему небу медленно шли крутые белые облака. Они выходили пышной стаей из-за крыши сарая.

Мальчик пел:

Из-за моря, моря синего,Из-за глухоморья зелёного,От славного города Веденца, [4] От того-де царя ведь заморскогоВыбегали, выгребали тридцать кораблей,Тридцать кораблей и един корабль…

4

Веденец — старорусское название города Венеции.

Облака плыли куда-то на северо-запад, к далёким берегам, к далёким землям — туда, куда их гнал ветер.

Мальчик перевёл глаза на сарай, старый, тёмный, с покосившейся соломенной крышей. В тишине чуть слышно шелестели за тыном [5] берёзы. Двор был пуст и заброшен. Когда-то здесь хозяйничали управители важного боярина Никиты Романова, но

с тех пор прошло много лет, и в этот запущенный угол редко заглядывали люди.

В сарае громко закудахтала курица. Затем раздался тихий стук: мальчик постучал пальцем в стенку. Вероятно, это был условный знак, потому что изнутри ответили стуком же. Потом тихий голос из сарая спросил:

5

Тын — забор.

— Никого не видать?

— Никого… вылезай. Нет, стой! Идут!

Светловолосый мальчик мгновенно принял прежнее положение, поглядел на облака и запел:

Посмотрят казаки,Они на море синее.От того зелёногоОт дуба крековистогоКак бы бель забелелася —Забелелися на корабляхПаруса полотняные…

— Нишкни, ирод! — раздался резкий женский голос. — Я тебя зачем посадила? Хохлатку стеречь! А ты песни поёшь! Да и какие песни! За такую песню, олух, тебя в Москву да в царский застенок…

— Отчего, матушка? — спросил мальчик, равнодушно глядя на коренастую женщину со вздёрнутым широким носом, которая стояла перед ним, уперев в бока свои крупные загорелые кулаки.

— Оттого, что песня казацкая, вольная, её петь не велено.

— Да ведь это отцова песня!

— Молчи, ирод! Про отца-то своего поменьше рассказывай! Не ровён час, услышит кто… С кем ты тут говорил?

— Ни с кем.

— Врёшь, ирод! Я сама слышала голос чужой. Кого ты прячешь?

— Да я никого, матушка…

Женщина рванула дверь сарая. Дверь с тяжёлым скрипом распахнулась. Внутри сарая, в темноте, снова закудахтала курица.

— Снеслась, ей-богу снеслась! — с торжеством объявила женщина. Она нырнула в темноту и через несколько минут появилась с большим белым яйцом на ладони.

— Уже давно снеслась, а ты сидишь, лодырь, песни поёшь! Да всё про корабли да про казаков… — Женщина боязливо оглянулась и перекрестилась. — Я из тебя отцову дурь-то повышибу! Не для того люди на суше родятся, чтоб по морям плавать. Рыба в воде, а человек да курица — на сухопутье. А кто на воде плавает, тому не сносить головы. От Москвы до моря год прошагаешь — не дойдёшь. Ты смотри у меня!..

Женщина погрозила мальчику кулаком и торопливо зашлёпала к дому. В сарае послышался шорох, и прежний голос спросил:

— Лёшка, а Лёшка! Ушла?

— Ушла.

— Вылезать?

— Сиди. Нынче день неспокойный.

У Лёшки Бакеева была очень сердитая мать. В молодости была она замужем за понизовым казаком, [6] который прибежал в Москву с Волги после казни лихого атамана Стеньки Разина. Не сносить бы головы Бакееву-старшему, да никто его не знал в этих краях, и он правильно рассудил, что лучше податься в Москву, чем бродить по Волге, где его в конце концов схватили бы царские стражники.

6

Понизовые казаки — казаки с низовья Волги.