Правила бегства
Шрифт:
– Пойдемте, Иван Ильич. Домик вам приготовлен, – сказал я.
– Счас! – сказал он и устремился куда-то за аэропорт, где валялись пустые бочки из-под горючего и разный дюралевый хлам. Мы пошли за ним. Он попинал снег под лиственницей и вздохнул.
– Палатка тут у меня стояла. И никаких следов, – он вздохнул и улыбнулся, разведя руками. Зубы у него были пластмассовые, вставная челюсть сверху и снизу. И лицо от улыбки менялось – крепкие щеки без морщин и меж ними этакий самостоятельно живущий нос, вроде как крепкая яхта, зажатая
– Вы здесь были? – спросил Рулев.
– Я-то? – удивился Саяпин. – А как же! Я тут из первых был. Пастбища здешние я картировал. Еще до войны. И плоское место для аэродрома я указал. Вот на этом вот ТВ детали его проверял с начальством. – Саяпин кивнул на дюралевый хлам. – Он уже после разбился.
…Майор постарался на совесть. В домике было тепло, пахло свежим деревом. Под окном, куда на зиму между рамами забился снег, натаяла лужа. Стол был накрыт куском сатина, и на столе стояли раскрытые банки консервов и бутылки спирта.
Когда мы подходили к домику, Рулев явно ждал, что Саяпин что-то скажет о поселке. Но он лишь скользнул взглядом по разобранным баракам – фундаменты, груды сваленных в неряшливые кучи бревен, поваленные набок печи из железных бочек, колья со шматками колючей проволоки, – на миг Саяпин даже остановился, но тут же отвел взгляд и потопал дальше. Новых домов он вроде бы и не приметил. Просто вошел в дверь одного из них и ведь точно угадал, какого именно.
Рулев, отряхивая снег с унтов, задержался на пороге. Когда хлопнула дверь, Рулев тоскливо сказал:
– Пенсионер. Мамонт вымерший. Что я буду с ним делать?
– Крепкий мамонт, – сказал я.
…Мы сидели за столом. Саяпин пил спирт неразбавленным, и он вроде на него совсем не действовал. Рулев катал в руке мускатный шарик. Кто-то ему прислал этих орехов – видимо, Рулев считал, что запах алкоголя будет вредно действовать на его контингент. Саяпин в дешевеньком свитерке, суконных штанах сидел за столом глыбой и молчал. Выпив, он аккуратно очистил две банки консервов с полбуханкой хлеба и теперь сидел, положив на стол крупные кулаки. Победный нос его все так же твердо сидел среди тугих щек, и маленькие светло-голубые глазки были дремотны и спокойны.
– Как со здоровьем у вас? – спросил Рулев.
– Не жалуюсь, – хмыкнул Саяпин.
– Понятно. Ну, а поселок наш как вам показался? В ваши времена тут ведь кусок тундры был. Пустошь.
– Я, товарищ директор, таких поселков штук десять выстроил, – ответил Саяпин. – Вот этими руками.
– Понятно, – повторил Рулев. – Понятно.
В печке обрушился уголь, и сразу загудело пламя.
– Печь надо переставить, – сказал Саяпин. – К стенке тут печь ставить нельзя – чего улицу греть? И фундамент тяжелый нужен. Мерзлоту разогреешь, ухнет вниз и печь и сама изба. Я переложу.
Мы снова молчали. От Саяпина исходило не то что спокойствие, а какая-то молчаливая и уравновешенная скука. Я первый раз видел,
Закурили.
– А вот этого я не терплю, извините, – живенько сказал Саяпин и отсел от стола.
– Пенсионеры здоровье берегу-у-ут, – усмехнулся Рулев. Я видел, что он начинает злиться. Я решил его поддержать.
– Вы на пенсии где жили?
– В Геленджике, – с ударением на первом слоге сказал Саяпин.
– Юг. Море. Солнышко, – усмехнулся Рулев. – Сбережения, что ли, кончились, Иван Ильич?
– Жизнь кончилась, – Саяпин улыбнулся, показав свои прекрасные пластмассовые зубы. – Пять лет на пенсии и пять лет без жизни.
Глазки его теперь хитровато поблескивали.
– Как кончилась? – удивился Рулев. – Человек, говорят, и живет всего десять лет. Семь до школы, три после пенсии.
– Так. Кончилась.
– Непонятно, Иван Ильич.
– Детишки вы несмышленые: семь до школы, три на пенсии. Хе! Выдумывают же люди!
Рулев вдруг заулыбался. Он взял спирт, налил себе и Саяпину.
– Не-е, – твердо сказал тот. – Я только одну дозу пью. Дальше точка. Вот что, товарищ директор. Число сегодня какое?
– Седьмое апреля, – сказал Рулев.
– Завтра мне в стадо надо. Отел. Когда отел, зоотехник должен быть на месте.
– Организуем, – сказал Рулев.
– Что же вы без вещей-то? – спросил я.
– А вон мои вещи, – Саяпин кивнул на мешок. – У старого дружка на чердаке лежали. Точно знал, что вернусь.
Он взял мешок и вытряхнул его на пол. Выпала кухлянка, меховые штаны, короткие торбаса, «плеки» и резиновые сапоги. Саяпин любовно развернул кухлянку и вынул из ее рукавов маленький чайник с кружкой. И кружка и чайник были ветхими, черными от старости и налета.
– Вот мои вещи, – сказал он. – Хоть сейчас в стадо. Малокалиберку дадите, ножик у меня есть.
– Это все ни к чему, – сказал Рулев. – На вездеходе забросим.
– Ну-у, вездеход вездеходом, – вздохнул Саяпин. – На ногах-то надежнее. Мотор – вещь слабая против ног. Так как насчет завтра?
– Едем, – сказал Рулев. – Прямо с утра.
– Тогда идите, ребята. Я маленько посплю. Саяпин прямо при нас улегся на кровать, и пружины жалобно взвизгнули. По-моему, когда мы закрывали дверь, он уже начал похрапывать.
– Крепкий дед, – сказал на улице Рулев. – Очень крепкий загадочный дед.
Едва мы вышли из домика, как прямо над головами прогрохотал самолет АН-2. Где-то над тайгой он развернулся и снова пролетел над поселком, а затем, набирая высоту, пошел на северо-восток к Константиновой заимке.
Он исчезал на фоне неба, и долгое время были видны сдвоенные плоскости его, и доносился слабый гул мотора.
– К чему бы это? – спросил Рулев. – Куда бы это? Через какое-то время мы снова услышали самолетный гул, он прошел над крышей. А еще минут через двадцать к нам постучали.