Правила секса
Шрифт:
Так хочется трахаться, что от этого не радость, а слабость. Гляжу на Роксанн, которой должен кучу бабок. Интересно, переспит ли она со мной сегодня вечером? Есть ли хоть какой-нибудь шанс? Она курит косяк и протягивает его мне.
– Как поживаешь? – спрашивает она.
– Пиво пью, – объясняю я.
– Хорошее? Ты пьешь хорошее пиво? – спрашивает она.
– Слушай, – говорю я ей, сразу к делу, – хочешь пойти ко мне в комнату?
Она смеется, пьет пиво, теребит свои накрашенные ресницы и спрашивает меня:
– Чего ради?
– Как в старые добрые, – пожимаю я плечами.
– Как в старые добрые? – Она заливается еще пуще.
– Что такого смешного? Господи.
– Нет, не хочу, Шон, – говорит она. – Мне нужно заехать за Рупертом по-любому. – И по-прежнему улыбается.
Сучара. У нее жучок, мотылек в пиве.
– Одолжи пару баксов, – прошу я ее.
– Сумочку не взяла, – отвечает она.
– Ну да, – говорю.
– Да, Шон. Ты все такой же, – говорит она без язвы, но от этого мне хочется ее ударить (нет, выебать, а потом ударить). – Не знаю, хорошо это или плохо.
Я хочу, чтобы она выпила этого жучка. Куда, черт возьми, Кэндис отправилась? Я смотрю на Роксанн, с лица которой все не сходит эта дурацкая улыбка, счастлива, что я спросил ее, и еще счастливее, что у нее нашлись силы отказать. Я смотрю на нее, и меня в самом деле тошнит.
– Морфий у тебя есть? – спрашиваю.
– Зачем? – спрашивает она, замечает насекомое и выливает пиво на лужайку.
– Для внутреннего употребления. Тебе, похоже, как раз не помешало бы, – говорю я, уже отходя.
– Да-да, ты кое-что забыл у меня, любимый, – последнее, что я слышу отчетливо.
Моя реплика не была ни острой, ни эффектной, и мне не верится, что мы действительно какое-то время встречались. Это было, когда она начала барыжить коксом, чтоб сбросить вес. Затея удалась вроде как. Думаю, задница у нее до сих пор толстая, и сама она может показаться пухлой, у нее высохшие черные волосы, она пишет ужасные стихи, и меня бесит, что я позволил ей оказаться на высоте положения и отказать мне. Я возвращаюсь обратно в комнату и пару раз хлопаю дверью. Сосед уехал, включаю радио. Вышагиваю по комнате. По местному радио начинает играть «Wild Horses» [5] . Щелкаю по настройке. На следующей станции «Ashes to Ashes» [6] , затем какой-то траурный Спрингстин, потом Стинг воркует «Every Breath You Таке», а потом, когда я переключаю обратно на местную радиостанцию, этот урод диджей объявляет, что собирается поставить все четыре стороны пинк-флойдовской «Стенки». Не знаю, что на меня находит, но я хватаю приемник и швыряю его о дверь кладовки, но он не ломается, и я рад этому, пусть даже это и дешевка. Я пинаю его, потом хватаю коробку с кассетами, выбираю ту, что мне не нравится, разматываю и разбиваю каблуком ботинка. Потом беру коробку с синглами и, убедившись, что все они переписаны на кассеты, ломаю винилины пополам, а затем, если возможно, на четыре части. Я пинаю ногой стены на половине соседа, ломаю ручку на двери в кладовку. Потом иду обратно на вечерину.
5
«Дикие лошади» (англ.).
6
«Прах к праху» (англ.).
Лорен
Я и Джуди. Натягиваем холст. У меня в студии. Джуди только что сделала себе маникюр, так что она не совсем, как говорится, в теме. Так что мы заканчиваем. Пятница, вечер. Она принесла два «Бекса» и курнуть. Мне нравится Джуди. Мать мне не нравится. Матушка звонила. После ужина. На меня это навело такую невероятную тоску, что я могла только бродить в ступоре и курить сигареты, пока не спустилась в студию. Моей матушке нечего было мне сказать. На этот раз она не рассказала ничего удручающего – просто нечего было. Она смотрела фильмы по видику. Моя мать сумасшедшая. Я спросила ее про журнал (она там главная), про свою сестру, которая учится в род-айлендской школе дизайна, и в конечном итоге (большая ошибка) про своего отца. Она сказала, что не расслышала. Я не стала переспрашивать. Затем она упомянула, что Джоан (новой подружке отца) всего двадцать пять. И потому как я не разрыдалась, меня не скрючило и я не попыталась покончить с собой, она сказала, что, если я одобряю то, что он делает, почему бы мне вообще не отпраздновать Рождество с ним. К этому моменту разговор уже настолько дегенерировал, что я сказала ей, что у меня пара в полночь, повесила трубку и отправилась в студию разглядывать все дерьмо, абсолютнейший говняный кал, который я писала весь семестр. Я должна
– Это все дерьмо! Джуди, взгляни на это. Это дерьмо!
– Нет, это не дерьмо. Но она не смотрит.
– Ты не смотришь. О господи.
Я распечатываю свою вторую пачку за день, а еще и одиннадцати нет. Последнее, о чем мне надо беспокоиться, – это рак легких или груди. Слава богу, что противозачаточные я сейчас не принимаю.
– Меняю специализацию, – говорю я.
Смотрю на то, что сделала. Джексон Поллок освободил линию, не забывай об этом, сказал мне кто-то вчера на живописи. Как мне освободить это дерьмо? Интересно. Я отхожу от незаконченного холста. До меня доходит, что я бы скорей истратила свои деньги на наркотики, нежели на художественные принадлежности.
– Я меняю специальность. Ты меня слушаешь?
– Опять? – говорит Джуди, вся ушла в скручивание очередного косяка. Она смеется.
– Опять? Обязательно надо было это говорить?
– Не смеши меня, а то ничего не получится.
– Бред какой-то, – говорю.
– Пошли на вечерину, – проскулила она. Джуди скулит.
– Зачем? Все, что нужно, у нас и здесь есть. Теплое пиво. Музыка. И более того – парней нет.
Я меняю кассету. Мы слушали «Сборник № 2», который составили на первом курсе. Он вызывает и плохие и хорошие воспоминания. Майкл Джексон («Сколько песен с альбома «ТпгШег» ты можешь назвать?» – спросил меня как-то Виктор. Я соврала – мол, только две. После этого он сказал, что любит меня… где это было? В автокинотеатре «Уэллфлит», или мы шли по Коммершиал-стрит в Провинстауне?), Принс (секс в запаркованном университетском микрике под звуки проходившей рядом пятничной вечеринки, с симпатягой из Брауна), Гранд мастер Флэш (мы танцевали под «The Message» столько раз и ни разу не устали). Эта кассета наводит тоску. Выключи. Поставь что-нибудь другое, «Сборник № 6» (рэгги).
– Когда Виктор возвращается? – спрашивает Джуди.
Из общего корпуса и из «Конца света» доносится искусительная музыка. Может, сходить все-таки. На вечеринку то бишь. Книжка по венерическим заболеваниям с отвратными детальными фотографиями (некоторые крупные планы – розовые, голубые, пурпурные, красные волдыри были прекрасны в абстрактном минималистском смысле) всегда срабатывала как сдерживающий фактор от похода на пятничную вечеринку. Виктор тоже был таким фактором. Если бы он был здесь, мы, наверное, отправились бы на эту вечеринку и повеселились. Листаю книгу. Девушка крупным планом, у которой была аллергия на пластик в противозачаточном колпачке. Отвратительно. Может, мы хорошо бы провели время. Я представляю, как бедный красивый Виктор где-то в Риме или Париже, одинокий, голодный, отчаянно пытается связаться со мной, может, даже орет на какого-нибудь урода оператора на ломаном итальянском или на идише, чуть ли не в слезах, стараясь до меня дозвониться. Вздыхаю и прислоняюсь к колоннам в студии, потом откидываю голову. Чересчур мелодраматично.
– Кто знает? – слышу я свой собственный голос.
– Что тебе это напоминает? – спрашиваю, облокачиваясь назад. – Дега? Сера? Ренуара?
Она смотрит на холст и говорит:
– «Скуби-Ду».
Ну ладно, в «Паб» пора. Взять кувшин «Дженни» и, если мы не забыли обналичить чек, можно отполировать винными коктейлями, а потом заглотить пиццу или багель. Это знает Джуди. Знаю и я. Когда жизнь дает трещину, крутые отправляются бухать.
Так что мы отправляемся в «Паб». Кто-то написал черными буквами на двери «Пункт лишения чувств», и мне от этого не смешно. Покупаем кувшин и присаживаемся в конце зала. Слушаем музыкальный автомат. Я думаю о Викторе. Нераскуренный косяк у Джуди в сумке. И наш разговор о том же, что и всегда, когда мы в «Пабе» и не идем на вечеринку. Разговоры, от которых недавно, с тех пор как я старшекурсница, я стала уставать.
Джуди: Что сегодня показывают?
Я: «Апокалипсис сегодня»? Или, может, «Рассвет мертвецов»? Я так думаю.
Джуди: Нет. Сколько ж можно, господи.
Я: Ну, в кого ты влюблена?
Джуди: Во Франклина.
Я: Ты вроде говорила, что он придурок и зануда. Почему?
Джуди: Больше нет никого.
Я: И тем не менее ты сказала, что он придурок.
Джуди: Мне очень нравится его сосед.
Я: Кто это?
Джуди: Майкл.
Я: Что же ты с Майклом не встречаешься?