Шрифт:
Юрий МОИСЕЕВ
ПРАВО НА ГИПЕРБОЛУ
Научно-фантастический рассказ
– Господи, твоя воля, еще одного привезли!
– с досадой воскликнул дежурный поста Эмоциональной службы No 987, откладывая в сторону любимую газету "Вечерний звон" и прислушиваясь к невнятным возгласам и возне в коридоре. Дверь распахнулась, и на середину комнаты, явно за счет милосердно сообщенного ему ускорения, стремительно вылетел немолодой грузный мужчина с выпуклыми глазами, перекошенными склеротической яростью, и деликатным
– Возмутительно!
– кинул он дежурному, отдуваясь.
– Не успел я в своей речи употребить всего три эпитета и одну гиперболу, как ваши сотрудники стащили меня с трибуны. Это неслыханный произвол!
– Вы продолжаете преувеличивать, - хмуро сказал дежурный, подавая задержанному упавшую шапку.
– Профессор международного права Фильдекосов, - представился арестованный и, слегка наклонившись, доверительно добавил: - В отставке.
– Капитан Иванов.
– Очень приятно!
– с автоматизмом воспитывавшихся людей в один голос проговорили они и приступили к делу: один - обвинять и не верить ни одному слову задержанного, а другой - оправдываться и доказывать свою правоту, зная, что ни одному его слову не поверят.
– Вы должны были бы, профессор, подавать пример другим гражданам, будучи юристом... гм... в отставке, а вы сами нарушаете.
– Капитан, это сплошное недоразумение. Ну посудите сами. Всего три эпитета и одна гипербола! Кому они могли принести ущерб?
– Он ничего не понимает!
– возмущенно воскликнул один из сопровождавших.
– Надо заставить его пересдавать права на публичное выступление.
– Спокойно, сержант Петров. Я уважаю ваше профессиональное право на волнение, но им не следует злоупотреблять. Доложите обстоятельства дела.
– Слушаюсь, капитан!
– вытянулся тот.
– Во время юбилейного торжества в честь академика Пташечкина задержанный употребил следующие выражения... Одну минуту...
– Сержант начал поспешно перелистывать записную книжку.
– Не трудитесь, - брюзгливо буркнул задержанный.
– Я употребил, говоря о роли академика Пташечкина, слова "гениальный", "талантливый", "эпохальный" и гиперболу "корифей мировой науки".
– Вы совершили большое преступление, - грозно вымолвил капитан, даже побледнев от негодования.
– Я понимаю, - уныло ответил Фильдекосов, - и признаю, что бессовестно солгал во всех четырех случаях. Но полагаю, смягчающим обстоятельством можно считать то, что я выступал перед коллегами, которые, разумеется, не поверили ни одному моему слову, уважительно промолчав из вполне понятной профессиональный солидарности. Пусть даже и неверно истолкованной, - жалобно добавил он, поняв по глазам капитана, что его аргументация неубедительна.
– Да, но там были и студенты, - вставил сержант.
– Это возмутительно в конце концов!
–
– Как вам не стыдно, молодой человек, - кричал он, потрясая кулаками, - говорить о том, о чем вы не имеете совершенно никакого представления!
– Он неожиданно зарыдал. Глотая слезы вместе с водой из стакана, который поспешно подал ему капитан, профессор бормотал: - Вы думаете, почему я вышел в отставку? Почитайте-ка с мое лекции современным молодым людям. Как я ни воздерживался от эпитетов, гипербол и других украшений речи...
– Попрошу не забываться!
– строго одернул его капитан.
– Простите, я оговорился. Как ни старался, я невольно время от времени переходил установленные границы. Если на Ученом Совете меня критиковали довольно снисходительно, то студенты не прощали. Когда я смотрел с кафедры на всех этих молокососов, я видел в них своих судей, беспощадных судей. Они переставали верить в то, что я говорил. Я видел в их глазах ледяное недоверие, безжалостное презрение, в лучшем случае, безразличие. Поэтому я решил вовремя устраниться.
– Но неужели вы не признаете внутреннюю логику и справедливость законов о публичных выступлениях?
– Да, признаю, но только умом, а сердцем не могу - это сильнее меня.
– В таком случае я вынужден настоятельно рекомендовать вам воздерживаться от каких бы то ни было трибун. Это ваш первый привод в Эмоциональную службу?
– Да, первый, - пробормотал профессор.
– Прекрасно, но чтобы он был и последним, я обязан вновь ознакомить вас с Законом о публичных выступлениях. Располагайтесь поудобнее и прошу быть внимательным.
Настоящий Закон, - почти наизусть начал капитан, расхаживая по комнате, - принят Советом Мира и распространяется на все континенты и острова, на все города и поселения Земли, за исключением вновь осваиваемых, особо опасных планет.
История нашей цивилизации с совершенно беспощадной убедительностью доказывает опасность каких бы-то ни было преувеличений, каких бы то ни было даже самых малейших отступлений от правды. Иногда говорят, что у каждого народа, каждого человека, каждого века - своя правда. Это тяжкое заблуждение.
Есть правда человека свободно жить, свободно верить и свободно высказывать свои сомнения, если это не угрожает непосредственной гибелью жизни и достоинству другого человека. И свобода и правда неразделимы.
Самое опасное и для общества в целом, и для отдельного человека фанатически, не рассуждая, уверовать в какую-то доктрину, какой бы привлекательной она ни казалась. В кровавых войнах, через которые прошло человечество, погибли миллионы людей, защищая, как правило, совершенно вздорные идеи. Погибли потому, что находились почти под гипнотическим влиянием фанатиков - самых гнусных существ, когда-либо населявших Землю.