Право выбора
Шрифт:
3.
"На каком это языке написано?
– услышал он сквозь сон женский голос. Неужели по-еврейски?" "Конечно. Они пишут справа-налево." "У них всё не как у людей..." Поезд стоял у перрона окном прямо на вывеску "Биджан", дублированную на идиш. Юрий впервые в жизни видел еврейские буквы. Конечно, он знал о существовании Еврейской автономной области, но как-то не относился всерьёз к такому феномену, скорее фантому, чем к реальному территориально-национальному образованию. И вот судьба забросила его в... советскую еврейскую страну, где даже вывески на идише, буквами иврита, как в молитвеннике дедушки Самуила. И русские студенты с интересом смотрели на эту "заграницу" в центре родного Хабаровского края, сгрудившись у окна вокруг единственного еврея в своей среде - доцента Хадаса. Призывники оказались тихими помятыми стриженными наголо пришибленными злой судьбой мальчиками. Они торопливо и послушно строились по команде седого майора, стоявшего, тем не менее, в окружении приличных призывников с овчарками. Когда пёстрая бесконечная колонна вразброд двинулась с вокзала, парторг института дал команду выходить на перрон и студентам. "Заграница" оказалась вполне русской. Нигде не слышно было иной речи, кроме мата водителей открытых автомашин со скамейками и совхозных представителей. Юрий рискнул свернуть на привокзальную площадь за сигаретами. Киоск был открыт, но продавщица с кем-то яростно ругалась в дверях напротив окошка. Пока Юрий настаивал, а она нетерпеливо отмахивалась, прошло несколько минут. Когда же он вернулся к месту сбора, машин со студентами не было. По перрону только бегали собаки, в некотором замешательстве принюхиваясь к мусору, брезгливо выброшенному проводниками из вагонов призывников. Юрий ошеломлённо оглядывался в своём модном плаще, велюровой шляпе и с нелепым портфелем со сменой белья, когда около него тормознул в грязи "уазик". Небритый мужчонка в ватнике спросил весело: "Кого потеряли, товарищ?" "Студентов. Я доцент Юрий Ефремович Хадас из Комсомольска. И даже не знаю, в какую деревню их повезли." "Я знаю, - усмехнулся мужик.
– В Преображенском ваши детки, в казармах, на зимних квартирах зенитного полка. Полк пока задержится в палаточных городках. Урожай дороже обороны от китайцев." "А откуда ходят автобусы на Преображенское?" "А вы сами давно в Комсомольске?" "Неделю." "А сами небось из Москвы?" "Из Ленинграда." "Один чёрт. Из небожителей... Какие тут, к чертям, автобусы... Садитесь, подвезу. Спешить вам некуда, как я понимаю. А мне тоже надо побывать в Преображенском. После Денисовки, Воздвиженского и... Короче, поехали." И он лихо пустил машину в галоп по разбитой дороге, покрытой глубокими лужами. "Хотели попасть в ЕАО?
– спросил мужик, вглядываясь в зеркале в Юрия. Небось никто из вашей еврейской родни и не думал о наших краях? А могли ведь здесь уже внуков своих еврейских на ноги ставить, если бы, не дожидаясь гитлеровского нашествия и блокады, в довоенные ещё тридцатые годы переселились в единственное в то время в мире Еврейское государство." "Какое же это государство?
– удивился Юрий.
– Область. По населению район нормальной области." "Не скажите, - ударил ладонями по баранке водитель и неожиданно положил обе ладони на затылок. Юрий с изумлением, затмившим страх от езды без рук с такой скоростью по такой дороге с таким водителем, увидел на открывшемся под засаленной стёганкой пиджаке две золотые звезды Героя - Союза и соцтруда, густую колодку орденов. Мужик весело рассмеялся, обнажив стальные зубы и подал Юрию руку: "Альтман, Моисей Соломонович, секретарь местного райкома партии, бывший партизанский командир, всю войну спасавший глупых евреев Белоруссии от уничтожения и всю остальную жизнь проживший на своей советской еврейской земле. А вы, как я понял, Ури Эфраимович..." "...потомок глупых белорусских евреев, которые предпочли осесть в Ленинграде в тридцатые годы и почти все погибли в блокаду... "Во время войны я был в десантно-партизанской армии Бати - Линькова. Насмотрелся на трагедию польско-российского еврейства своими глазами. Но я смотрел на немцев не со смертельной безнадёжностью с кромки расстрельного рва в мой смертный час, а через прорезь прицела автомата из полесской чащи в их последнюю на нашей земле секунду. Такими они мне и запомнились. Вот только что это была победно ухмыляющаяся рожа, лопающаяся от самодовольства в роли вершителя еврейских судеб безоружных стариков, женщин и детей у только что ими же вырытой ямы. И вдруг он получает от меня очередь поперёк "Готт мин унс" на пузе, кричит своё "Майн готт" и валится к ногам несостоявшихся жертв. Именно так и только так должен запоминать своих врагов каждый уважающий себя еврей! А для этого он должен быть с оружием в руках и с уверенностью, что его семья, пока он в бою, находится в безопасности, под защитой своей армии, а не рядом с ним, жалким и беззащитным. Вы со мной согласны?" "Ещё бы! Не даром мне... говорили, что я не на тот восток еду." "То есть не в Израиль?!
– задохнулся гневом Моисей Альтман.
– Вот уж не ожидал от наставника советской молодёжи таких ненаших мыслей!" "А вы донесите на меня. И не будет у вашей молодёжи ненадёжного наставника..." "Я советский боевой
– Сионист вшивый!.." "А вот это непорядочно, не по-родственному, - смеялся Юрий, стоя чуть не по колено в грязи на обочине в своих туфлях.
– Сам пригласил..." Секретарь газанул и помчался вперёд. Теряя в грязи свои туфли, Юрий побрёл куда-то под холодным солнцем этого территориального образования, зримого права своей нации на самоопределение в дружной семье советских народов, брошенный на обочину одним из вождей советского еврейства. Но "уазик" появился вновь. Он мчался задом и тормознул, обдав доцента потоком грязной воды из лужи. "Ну, вспомнил новые аргументы?
– ехидно спросил Юрий, стряхивая воду с плаща.
– Не доругался, патриот? Или диктофон настроил?" "Садись, идиот!
– буркнул секретарь, открывая дверцу.
– Смотри, какая у меня в этом году кукуруза, метра два. И початки по три килограмма. Тут даже волки водятся. Ещё заблудишься. Доставлю тебя в Преображенское.
– Он помолчал и сказал, не глядя на Юрия: - Если твои прогнозы сбудутся, то я тебе на завидую, доцент. Особенно тебе! Оказаться в пятьдесят лет в капстране без языка и связей - прямой путь на социальное дно. Будешь своё нынешнее положение в советском обществе вспоминать, как прекрасный сон. Да, все, к кому ты бросишься со своими знаниями и опытом, будут евреями и внешне и по именам, но от этого тебе будет ещё гаже. Ещё зримее будет твоё ничтожество перед старожилами. Ты будешь там, в лучшем случае, пляжи убирать, если тебе доверят израильтяне такую работу. А я... Что я? Посильная для сионистов пенсия, какой-то номинальный почёт, как участнику, как они говорят, Второй мировой войны. Может быть кто-то, кого я спас от рва в Пинских болотах, и узнает о моёй старческой нищете и подкинет сотню-другую шекелей на ремонт уцелевшего зуба, может быть, свет не без добрых евреев. А что до диктофона, Юра, то никогда не грешил и грешить не собираюсь. Для меня офицерская честь дороже всего на свете.
– Он замолчал до самого сельпо в центре залитого грязью села, а там сказал, протягивая Юрию руку: - Зайди при случае в сельпо. Увидишь, как трепетно местное население относится к евреям, - он прищурился с типичной миной издевающегося над самим собой еврея.
– Никого в этом селе так не любят, как единственную представительницу здесь "титульной нации" Дорочку. Она у нас завсельпо. И только здесь на всю округу продаётся водка. До встречи через двадцать лет. Я всё-таки надеюсь, что в Биробиджане, столице ЕССР, а не в Тель-Авиве. Но, если ты окажешься прав, я - не застрелюсь!.." И так газанул, что куры из-под его колёс полетели по воздуху, как вороны.
4.
"Юрий Ефремович, не хотите искупаться?
– Саша, тот самый белобрысый староста, а теперь их студенческий бригадир, вытирал пот с лица грязным полотенцем. Трактор утюжил силос в яме, куда его собирали вилами студенты после подходящих со всех сторон прицепов-самосвалов. Шесть вечера, конец рабочего дня. Солнце садилось за кокетливые лесистые точечные холмы среди бескрайних полей. Эта отличительная черта Приамурья придавала пейзажу какой-то празднично-библейский вид. Так и казалось, что сейчас в ручье Юрий увидит купальщиков, а издалека появится святая величественная фигура Спасителя... Впрочем, действительно было жарко, как редко бывает здесь в сентябре. Как бы иллюстрация к вчерашней лекции об истории ЕАО, имеющей, по мнению общества "Знание", украинский климат и самые благодатные на Дальнем Востоке почвы. Всё для евреев, всё для их блага под солнцем родной советской страны... Идти в духоту и тесноту их казармы на окраине села не хотелось. Но и при мысли о купании в ледяном ручье, где Юрий умывался и делал зарядку и с этим же Сашей по утрам, заломило руки и ноги. Но не принять вызов, да ещё студента! Они пошли к зарослям. Как всегда, когда человек здесь отдалялся от продуваемого пространства, налетели комары, прокусывающие даже териленовый плащ. Как можно раздеваться в воздухе, наполовину состоящем из этих наcекомых?
– подумал Юрий. Но кто-то уже посмел. Саша вдруг коснулся руки Юрия, прошептал что-то и замер, не сводя глаз от запруды за кустами, где глубина позволяла окунуться в воду. В каких-то десяти шагах от них на песке раздевалась женщина. Медленно и величественно, словно она знала, что кто-то ею любуется, она сняла с себя одежду и двинулась к блестящей на закатном солнце синей воде, отражавшей пожелтевшие яркие кусты. На этом праздничном фоне блестело белое стройное тело, которое внезапно странно подёрнулось дымкой и потемнело. Нежная спина вдруг стала какой-то серой и мохнатой. С коротким взвизгом несчастная гибко заломила руки, замахала ими во все стороны и с воплем бросилась в воду, вскричав ещё звонче от ледяной воды. Над ручьём заклубился серый пар. Девушка кричала, ныряла, захлёбывалась и снова погружала в воду голову. Она явно тонула в этом по пояс водоёме. Юрий решительно бросился вперёд - человеку нужна помощь! Саша остался на месте, растерянно глядя из кустов. "Что с вами?
– крикнул Юрий, вбегая на берег и ещё не понимая, что это за пар или дым стелется над снова появившейся над водой головой, над открытым ртом, которому словно не хватало воздуха. Он прямо в туфлях шагнул в воду, подхватил девушку под мышки, потом поднял на руки и понес к её одежде, чувствуя, что и сам задыхается от слепящих, лезущих в глаза, нос, рот и лёгкие насекомых. Комары теперь жадно облепили обоих. Юрий поспешно накрыл голову Инги Савельевой рубашкой, яростно стегая её со всех сторон полотенцем, чтобы спасти от звенящей серой тучи. Она, начала неистово кашлять, содрогаясь всем своим скользким холодным телом в его руках, одновременно лихорадочно пытаясь вслепую надеть поданный ей лифчик, путаясь в бретельках. Юрий сам надел его на неё правильно, потом сам же натянул ей трусики и брюки. Только после этого она, прокашлявшись, решилась приоткрыть лицо и посмотреть, кто это спас её и теперь так смело и умело одевает. Увидев Юрия, она вскрикнула, отпрянула было, но потом расцвела счастливой улыбкой и бросилась к нему на шею, впившись губами в губы, не обращая внимания на то, что её тело и его лицо снова стали мохнатыми и серыми. Он почти насильно натянул на неё рубашку и блузку, потом свитер и неизменную совхозную стёганку. Она с хохотом стегнула его полотенцем по лицу. Отмахиваясь этим полотенцем и стирая с лиц присосавшихся комаров, они, наконец, выбежали на пригорок, где ветер тотчас разогнал серую тучу. Только теперь Инга пришла в себя и покраснела, осознав, что там, в чаще, происходило. "Спасибо, - сжала она его ладонь крепкими ледяными пальцами.
– Вы просто спасли меня. Я думала, что утону, - она начала истерически хохотать.
– Представляете, вода, как лёд, а комары не дают поднять из воды голову и вдохнуть воздуха. Чувствую, что кончается моя молодая жизнь... И тут некто сильный и смелый меня выносит на берег. Только я собираюсь его поблагодарить, как он начинает меня бить по чём попало... Вы садист, Юрий Ефремович?" "Я просто растерялся... Уверяю вас. Я вовсе не собрался..." "А жаль. Было так приятно. Как у нас дома в бане. Я вам как-нибудь обязательно отомщу тем же. Я вас так отхлестаю веником! А вы меня... Вам хочется меня отхлестать веником?" "Ей-богу, у меня и в мыслях не было..." "Теперь будет, - успокоила она его и себя.
– Теперь вы ни о чём больше и думать не сумеете, кроме как об Инге Савельевой под вашим веником... Вот увидите! Я ведь вам там, пока вы меня спасали понравилась? Часто вам приходилось видеть такое тело?" "Честно говоря, без комаров оно было бы привлекательнее." "Естественно. И вы в этом убедитесь!
– лихорадочно хохотала она, прижимаясь к нему и всё ещё дрожа.
– Я это знала с той минуты, как только вы вошли в аудиторию. И вы... знали с того момента, как увидели меня, правильно? Я же женщина, меня рассеянный, вроде бы на всех сразу, взгляд не обманет." Они уже были около казармы, где квартировали студентки. Юрий бегло сжал тотчас метнувшуюся к нему холодную ладонь Инги. Она вбежала на высокое крыльцо и послала ему воздушный поцелуй. Ошеломлённый и сконфуженный, уверенный, что студенты уже обсуждают сцену, которую видел бригадир, Юрий поднялся в духоту своего дома на еврейской земле... Спасаясь от комаров, здесь держали закупоренными окна, напускали в воздух "дэту" - аэрозоль, выпрошенный у соседей-танкистов. Саша тихо спросил: "С Ингой всё в порядке?" "А ты что, не видел?" "Что вы! Я сразу ушёл, как вы к ней бросились. Зачем смущать девушку? Так что с ней случилось?" "Комары облепили её, загнали в ледяную воду и не давали вынырнуть и вдохнуть воздуха. Она стала просто захлёбываться." "Меня там не было, - тихо сказал староста.
– Я ничего не видел. Можете не беспокоиться. НО вами я горжусь. Я бы не решился... А комарьё здесь действительно какое-то неестественно свирепое. Если бы я был Гитлером, вдруг добавил он, пристально глядя на Юрия, - я бы тоже евреям отдал именно эти края. С этими комарами..." "И не жалко было бы?" - прищурился Юрий. "Евреев? Что вы, я как раз отношу себя к юдофилам, - ответил Саша. Как-то прочёл "Семью Опперман" Лиона Фейхтвангера. Потом подряд прочие романы замечательного немецкого еврея. И пожалел, что Бог не создал меня иудеем. Уж я бы в ЕАО не поселился." "А где же?
– искренне удивился самой теме разговора Юрий.
– В Бердичеве?" "Я бы море переплыл, я бы зубами проволоку перекусил, но оказался бы в Израиле! Надо же, иметь ТАКУЮ СТРАНУ и жить за границей... Израиль вдвое младше ЕАО, а болота там давно осушили, и комаров вывели. Потому, что та земля осваивалась людьми для людей, а эта - ссыльными для бутафорской идеи... Как, кстати, и вся наша огромная нелепая и несчастная Россия!"
5.
Настал последний рабочий день. С утра чёрные подмёрзшие поля, где в распутицу могли работать только "еврейские самоходные комбайны" уникальная продукция Дальсельмаша в Биробиджане, покрывались блестящим розовым инеем. Оставленные с вечера студентами костры на полевом стане напоминали фантастических круглых серых мохнатых животных - слетевшиеся со всей округи на тепло комары громоздились друг на друга, издавая предсмертное шипение. Отдельные живучие твари ползали даже по покрытой инеем поверхности трактора, привлекаемые едва сохранившимся за ночь теплом двигателя. "За что люблю зиму, - заметил Саша, - что комаров нет. Один против них враг - дедушка Мороз." Он честно отсчитал Юрию, прячась за самосвал, его долю, уговорил не отказаться от оплаты натурой каждому привлечённому мешок картошки и мешок кукурузных початков. Вместе они зашли в сельпо. Тут было пусто в утренний час. Сонная толстая Дорочка зевнула красной пастью, как мурена, прямо в лицо Юрию и спросила привычно: "Сколько?" "Чего сколько?" "Ну, водки, бормотух, чего вам ещё?" "Мне вот этот офицерский тулуп." "Так он женский!" "А размер?" "Размер как раз мужской. Потому он и остался." "Юрий Ефремович, - горячо шептал Саша.
– Берите, самая полезная вещь при нашей зиме, пропадёте без него..." "Так ведь женский!" "А то!
– встряла Дора.
– Пуговицы перешьёшь - будет мужской." "А воротник круглый..." "Да кто это заметит, когда сорок градусов! Берите, мужчина, последний остался. И недорого, тридцать пять рублей." Это было половина того, что Юрий заработал за полтора месяца. И то благодаря уникальным организаторским способностям Саши. Остальные остались должны совхозу за питание. Они вышли на улицу с замёрзшими уже лужами и кружащимся снегом, который шёл всё гуще. Девушки, закутанные до полной неузнаваемости даже и их пола, торопливо садились на скамейки открытого грузовика, сразу же нахохлившись и покрываясь белым слоем октябрьского снега советско-еврейской страны в Приамурье.
6.
А в Комсомольске уже стояла настоящая яркая зима. Сухой голубоватый снег хрустел под ногами, ветер нёс белую колючую пыль со свежих пушистых сугробов. Мороз ворвался уже в тамбур, где Юрий в неизменном плаще, шляпе и туфлях волок свои мешки к обледенелым скользким ступеням. Холод мгновенно и враждебно ворвался в него и согнул вдвое. Он поспешно протиснулся обратно в купе сквозь мешки и мешкообразных закутанных студентов, словно забыл там что-то. Тут он лихорадочно натянул свой кокетливого покроя приталенный черный огромный женский тулуп прямо на плащ, поспешно разулся, обвернул ноги газетами, натянул на них туфли и в этом наряде сталинградского фрица спустился с драгоценными мешками на оледенелый перрон. Студенты уже грузили мешки и сами себя вповалку на оперативно нанятые Сашей проезжие огромные самосвалы. Все вповалку разместились в заиндевевшем стальном кузове с замерзшей грязью, уцепились друг за друга, как стадо свиней в бурю и понеслись по сверкающему свежим снегом городу к общежитию. Инга и здесь исхитрилась оказаться рядом - её светлые бездонные глаза потусторонне светились из-под толстого огромного пухового платка, которым она, казалось, была закутана с головы до ног. В комнате общежития всё было так же. Раскалённая батарея парового отопления заставила Юрия мгновенно снять не только тулуп и плащ, но и свой неузнаваемо помятый в совхозе единственный костюм. Пришлось переодеться в трико, что живущим в общежитии преподавателям не рекомендовалось. В кубовой, где были душ и прачечная, он взялся за чистку костюма щёткой и мылом от пятен и за генеральную стирку слежавшихся вещей. Вокруг булькала вода, трещали стиральные доски, пахло нечистотой. Подняв глаза, он вздрогнул. Прямо перед ним, по ту сторону стирального стола поблескивал нательный крестик и упруго раскачивалась словно намеренно максимально обнажённая грудь, над которой сияли широко расставленные бездонные глаза Инги. Она не улыбалась, сосредоточенно стирала, наклонившись, чтобы он получше видел её от ворота до пояса в глубоком вырезе просторной расстёгнутой блузки, надетой на голое тело. "Застегнись, ты!
– опомнился он от женского окрика.
– Выставилась! Трясёт сиськами перед всеми, бесстыжая." Комсорг курса Нюрка, как её почему-то все называли, демонстративно плюхнула свой тазик рядом с Юрием: "И они хороши, - добавила она, яростно кидая в тазик мыло и косясь то на Юрия, то на крестик на фоне словно светящихся белых шаров.
– Уставились, а ещё доцент!.." "А тебе нечего выставить, вот и завидуешь, - весело огрызнулась Инга, спуская с округлых плеч блузку и расстегнула ещё две пуговицы, всё более радостно обнажаясь. "Смотри, Савельева, ответишь на комитете и за развратные действия, и за религиозные атрибуты! Тебя сколько раз насчёт креста предупреждали?" "А я вам сколько раз говорила, что это дедушкин крестик? Он мне как талисман, удачный билетик на экзаменах..." "Билетик!
– окрысилась Нюрка.
– Ты просто лезешь своими сиськами в лицо преподавателю, вот и пятёрка. Смотри, вот и этот доцент уже ничего не соображает перед твоими телесами. Вы стирайте, стирайте, Юрий Ефремович. Люди очереди ждут. Потом своей Ингой налюбуетесь, в другом месте!" "Не тобой же, - хохотала Инга.
– Нет, девочки, ну как же она мне завидует! А ты сама обнажись, обнажись перед ним, коряга. Ты же молодая женщина, мы ровесницы. Он сразу очереднику столик с тазиком освободит!.. И вообще ни одного мужчины в кубовой не останется, верно, Юрий Ефремович?" "Физические недостатки, - неуверенно начал ошеломлённый всем происходящим Юрий, - не являются основанием для..." "Че-го!?
– заорала Нюрка.
– Чего это вы тут мелете? Я что, калека по-вашему? Какое вы имеете право меня оскорблять при всех, а ещё преподаватель..." "Ату её!
– звонко кричала Инга, подбоченясь с тазиком под рукой. Ко-ря-гу на мы-ло!
– заскандировала она, поддержанная сначала робко, а потом всё громче женскими, а потом и мужскими голосами. Даже Юрий не удержался. Дико оглядываясь, Нюрка вдруг стала сдирать с себя халат, рубашку, обнажая костистый маслатый торс: "Вот вам! Я тоже могу..." "Вы с ума сошли, кинулся к ней Юрий, накидывая на девушку кем-то поспешно поданную в наступившей тишине мокрую простыню. Нюрка тотчас обмякла, прижалась к нему всем могучим дрожащим телом и зарыдала басом. Он гладил её по мокрым редким жёстким волосам и бессмысленно повторял: "Успокойтесь, Нюра (Как, чёрт побери, её фамилия?). Вы очень интересная девушка... Вы очень можете понравиться... Не принимайте безобидные женские уколы близко к сердцу. Пойдёмте, я провожу вас в вашу комнату. Девочки, возьмите её вещи..." Инга, раздувая ноздри, всё так же подбоченясь, презрительно фыркала, как разъяренная кошка, не произнося ни слова. Её странные глаза светились электросваркой, испепеляя Юрия и его подзащитную...
7.
"Из общежития его надо убирать," - сказал завкафедрой ректору. Тот неопределённо улыбался, читая докладную парткома. Потом сказал жёстко: "Надо!.. Тем более, квартира Гусакова свободна." "Семейная квартира, возразил Замогильский.
– У нас люди с детьми живут в однокомнатных, а то и в общежитии. Их бы передвинуть." "Дадим Хадасу, - вдруг мощно повернулся к нему ректор.
– Я решил. Тут на него такая бумага из крайкома... Член бюро, дважды Герой Альтман чуть не к ордену его за шефскую помощь представляет. А вы тут мелочитесь! Зиночка, - нажал он на кнопку телефона секретарши, зови Юрия Ефремовича." Юрий настороженно сел на стул перед ареопагом института и кафедры. Что они ещё придумали против него? "Мы тут посоветовались, - дружелюбно ощерился ректор, - и решили, во-первых, объявить вам в приказе благодарность за ударный труд в совхозе, а, во-вторых, выделить вам двухкомнатную институтскую квартиру на улице Ленина, бывшую квартиру Гусакова. Но при условии, - ректор игриво посмотрел на присутствующих, - что вы миритесь со своей женой и приглашаете её и сына в собственную квартиру. Вы же в Ленинграде на съёмной жили, так?" "Спасибо... В принципе, мои семейные дела... Но, спасибо... не ожидал..." "Вот и ладненько, стукнул ректор по столу.
– Поздравляю. Ключ и ордер получите в отделе кадров."
8.
Как бы ни было нам где-то плохо, а расставаться со своим местом под крышей почему-то всегда тягостно. Этот прокуренный мир был для Юрия убежищем после сокрушительной семейной бури в Ленинграде, а потому стал дорог. Он оглядел замызганную, вечно захламленную комнату, пятнистый стол с универсальным кофейником, который использовался для варки не только кофе и чая, но и сухих супов, картошки в мундирах. Собрав вещи, он оглянулся на бородатый профиль соседа Толи. Тот был неизменным атрибутом комнаты, холостяк в тридцать, никогда не знающий, какое сегодня число, день недели, час, вечно погружённый в свои расчёты, перевалившие по объёму и уровню за докторскую, но никому так и не доложенные по рассеянности. Студентов привычно посылали звать его на лекции. Собственно, это были не лекции, а бормотание у доски. Бывало, исписав мелом всю доску, он вдруг замирал, внятно матерился вполголоса и всё стирал. Тотчас пятьдеят ручек перечёркивали все формулы
– Гнать таких надо из высшей школы. Такие типы способны свести все усилия по воспитанию к минусу..." Толя вздрогнул, просветлел и стал трясти руку ректора, восклицая с восторгом: "У вас светлая голова, Пётр Николаевич! Именно минус!! Эту функцию надо подставить со знаком минуса. И всё немедленно сойдётся... Я должен это проверить..." И стремительно вышел из кабинета. Его оставили в покое. "В конце концов, - сказал жене ректор, - на Руси не было деревни без своего дурачка." Сейчас Толя лихорадочно нажимал кнопки японского калькулятора, который ему на день рождения подарили студенты. И ласково беседовал с гиперболическими функциями, называя их на вы и по имени-отчеству, ненавязчиво приглашая пообщаться между собой. "Я ухожу, - Юрий, уже в своём женском кожухе, поднял сумку на плечо. Приходи вечером. Ленина пять квартира тридцать. Так я жду?" "Всенепременно... А вот как вам понравится, синус псиевич, если я вас переставлю к этой собаке женского рода и присоединю к этой особе лёгкого поведения?.. Надеюсь вы не возражаете, если вы, конечно, не чудак на букву "м"?" "Анатолий Тарасович, вас на лекцию!" "Иду!
– не отрывая глаз от бумаги и надевая пуловер с вдетой внего намертво рубашкой.
– Ты смотри!.. На сходится... Тебе письмо." "Где?!" "Там где-то!.." "Милый Юрик, - писал друг.
– Извини за молчание. Дела, сам знаешь, что такое начало года в нашей богадельне. (Юрий закрыл глаза... Родные стены, железный, веками установленный порядок и незыблемые традиции, без суеты и ругани. Бесконечные высокие гулкие коридоры со светящимися табличками "Тише. Идут занятия". Буфеты с привычным запахом кофе и пирожков. Великие старцы с умными молодыми глазами. Купола всемирно известного собора за окнами аудитории...). Короче говоря, к твоим я выбрался только вчера. Алик твоя жива и здорова. Серёга стал учиться скверно, был с хорошим фингалом под глазом. Алик говорит, что стал первым в классе хулиганом. Поймали с сигаретой. Как ты и мечтал, становится мужчиной. Алик о тебе говорить отказалась. Поседела от вашей общей дури, но ей это даже идёт. Едва пустила меня на порог. Но ты же меня знаешь: натиск плюс обаяние - и Рим спасён! Обещала тебе написать, но в этих делах инициатива должна быть за мужчиной, не так ли? Я с половиной считаем, что это у вас всё-таки не всерьёз. Обнимающий тебя Кеша." Серёжка с фонарём под глазом... Кто ему поставил и при каких драматических обстоятельствах, которые любой мальчишка помнит до старости, словно драка была вчера? Скорее всего, это была битва с Андрюшкой из их уже пятого "а"... Или новый лидер? Вечный второгодник Кирюшка, что как-то насильно учил Серёжу заниматься онанизмом? Неужели всё это происходит с Сержиком, некогда вдруг развёрнутым на тахте беспомощным розовым комочком со сморщенными ручками, ножками и личиком, наивно распахнутыми голубыми глазёнками и растопыренными человеческими крохотными пальчиками с ногтями... С тем Сержиком, что жадно кидался на наконец-то полученную по часам грудь со скошенными на отца полными слёз глазами, что потом засыпал с глубоким облегчённым вздохом, вздрагивая во сне... Его первые шаги врастопырку по комнате с неподдельным удивлением, когда вдруг оказывался снова сидящим на полу, и надо всё начинать сначала, а так хорошо шагалось! Высокомерные трёхлетние пацаны в парке и Сержик, бегающий за их велосипедом с требовательнам "мама!" "Какая я тебе мама?" - с презрением в ответ. И уже не догнать, как ни хмурься и не растопыривай руки. Потом первые рисунки, буквы, фразы. Бесконечные "почему", зарядка вдвоём на балконе, бег трусцой с сыном по первому снегу, серьёзный разговор с шестилетним человеком, который напряженно и серьёзно морщит по-маминому нос, думая над ответом. Серёжа был неотделим от Юрия, как был неотделим и от Аллы. А вот отделили, резанули по живому, по проти и крови. Здоровый послушный серьёзный мальчик ни за что ни про что без войны и землетрясения искалечен ревностью обезумевшей умной женщины, его ближайшим другом, матерью... Лавируя среди сугробов на пути к своей квартире, Юрий перебирал в уме варианты письма к Алле. И тут же представлял её бурную реакцию на каждое слово и отвергал любую готовую фразу. В эти секунды он ненавидел её сильнее, чем кого бы то ни было в своей жизни. Он представлял её искажённое гневом лицо с трясущимися щеками и словно исчезающими губами, обесцвеченные злобой глаза, постепенно заполняемые расширяющимися зрачками и становящиеся чёрными и мёртвыми. Всё, что он любил в ней, в такие минуты становилось особенно ненавистным, как любой оборотень. В данном случае - одуревшая от ревности умная женщина. У дуры для такой страсти не хватает воображения. И уж, во всяком случае, самообладания, чтобы вести себя с такой иезуитским презрением. Вдруг, вроде бы некстати, ярко вспыхнула вчерашняя сцена в кубовой полуголая потная разъяренная и прекрасная Инга с её ревностью... Никакого нагромождения фантазии на фантазию бессонными ночами, никаких воображаемых диалогов. И абсолютная уверенность в своей неотразимости и безусловной конечной победе над соперницей - прерогатива некомплексующей, знающей себе цену женщины...
9.
В квартире нынешнего секретаря крайкома Гусакова стояла застарелая густая кислая вонь. Проверяя стенные шкафы, Юрий чуть не погиб - на него обрушилась стеклянная лавина пустых бутылок, заполнивших шкаф от пола до потолка. Кухонная раковина, как и всё пространство под ней, были заполнены почерневшими с зеленцой смердящими кучами картофельных очисток. Трудно было даже представить, как нынешний партийный вождь вообще добирался по этим холмам к крану. На полу, стенах, даже на потолке были мелкие бурые пятна засохшей крови, словно тут жил маньяк, терзавший свои жертвы и наслаждавшийся их судорожными метаниями в поисках выхода. Позже Юрий узнал, что с Гусаковым всего лишь здесь жил огромный дог, который, восторженно встречая хозяина, рассекал воздух плетью своего хвоста так, что разбивал его кончик о стены... Оставшаяся продавленная тахта была покрыта чем-то липким, вонючим и заскорузлым, отдалённо напоминавшим простыни и одеяло,. Ванная была совершенно чёрной от многолетней грязи, раковина, краны и унитаз были зелёными и косматыми. На стенах и потолке чернели пятна отбитой штукатурки. Теперь Юрий понял доброту ректора: скорее всего, прочие, заглянув в эту клоаку, тотчас бежали без оглядки, согласные на что угодно другое. В то же время тут валялись бесчисленные политические брошюры, из которых Юрия заинтересовала аккуратно связанная ботиночным шнурком сквозь пробитые дыроколом отверстия подборка литературы типа "Сионизм - орудие реакции," "Осторожно - сионизм," "Израиль - орудие агрессии" некоего Романенко, а также сброшюрованные книги Цезаря Солодаря о вреде сионизма для мирового еврейства. Учёный партиец всерьёз подходил к чужим делам. Не до уборки в собственном жилище. Некогда ему было. Он боролся за чистоту советского еврейства от тлетворного влияния проклятых сионистов... Патологическая юдофилия на нашу голову, невесело подумал доцент Хадас, переодеваясь в трико. Пора вспомнить флотские авралы. Глаза боятся - руки делают, как говаривал милейший главстаршина Хойко, которого все почему-то называли немного иначе... В гастрономе напротив уже примелькалась странная фигура молодого приличного и даже красивого человека в трико, серой велюровой шляпе тирольского покроя и в чёрном приталенном милицейском женском тулупчике. С поразительной цикличностью он третий день появлялся с оттянутыми к земле двумя авоськами, переполненными бутылками. Выстояв очередь, странный интеллигент выставлял своё богатство на засаленный прилавок и исчезал в дверях. Скользя по оледенелому насту полулетними своими туфлями, он перебегал улицу перед трамваем, чтобы тут же появиться в дверях с новой порцией разнообразной стеклотары. Во дворе эта же фигура примелькалась в следующие три дня. С той же фанатичностью человек в трико и кожухе пересекал сквер с двумя заполненными всякой вонючей дрянью вёдрами, высыпал содержимое в мусорный бак и снова поднимался на пятый этаж с пустыми дымящимися вёдрами, от которых в подъезде шалели коты, а у жильцов даже за дверями спирало дыхание. И только после этого он же на горбу вынес с огромным облегчением наследство партийного выдвиженца: кишащую клопами продавленную тахту, переполненные тараканами столы, стулья, этажерки и тумбочки Гусакова. Потом настала пора видеть ту же фигуру с пакетами извести и цемента, с рулонами обоев, с новыми кранами и раковинами. К концу недели роскошная с постройки квартира с огромными окнами и высокими потолками засияла первозданной чистотой и светом, запахла свежей краской и выдраенными по-флотски деревянными полами. И тогда Юрий снял со сберкнижки свои подъёмные, купил прежде всего суконные ботинки, под которые можно было надеть либо его туфли, либо несколько пар тёплых носков, чудовищную кроличью шапку вместо шляпы, в которой он едва не отморозил уши, огромный шарф, пригодный для закутывания с головы до ног, меховые рукавицы тюремно-войскового покроя. Одев всё это, он стал неотличим от прочих жителей района, приравненного к Северу. Новая мебель была местного производства, грубо сколоченная из второсортной сосны, обита дерюгой, но чистая и вполне пригодная для использования по прямому назначению. В кухне появился наконец кофейник для кофе, чайник для чая и кастрюля для супа. Мебель включала двуспальную раскладную тахту (для них с Аллой?..), кресло-кровать (для Серёжи?..), письменный стол, стулья, табуретки и сервант. На это богатсво ушли все доцентские сбережения, включая бутылочные двести рублей. Первым гостем был, естественно, Толя, друживший с Гусаковым. Уже привыкший к его странностям Юрий, тем не менее, был поражён тем, что его приятель ничего не заметил - ну никаких изменений в знакомой квартире! И очень удивился, в свою очередь, когда Юрий рассказал ему о своих усилиях по разгребанию Авгиевых конюшен на краю географии. Толя был не дурак выпить и не спился только потому, что было не на что. Обмывая новоселье нового приятеля в квартире старого он разговорился: "Институт наш, Юра, вроде подростка, способного незрелого человека. Он создан для самообеспечения нашей ультрасовременной индустрии потому, что столичные специалисты сюда ехать добровольно не хотели. А по распределению - от звонка до звонка... В этом специфика. Тут нужны преподаватели вроде Вулкановича. Сначала студент приобретает умение, а потом, если хочет, знание, а не наоборот, как у вас. Ассистент вроде меня ведёт курс столичного профессора. Сверстник читает лекции сверстникам. Одним словом Комсомольск в чистом виде! Я десять лет назад шёл к аэродрому двадцать километров пешим паром, чтобы успеть на вертолёт к вступительным экзаменам, а до того не видел в жизни ничего, кроме таёжного посёлка с леспромхозом на берегу ледяного моря. Я даже и служил тоже в тайге, только в Приморье. Зато я мог починить без запчастей и инструмента любой японский трактор уже в шестнадцать лет и был победителем всех заочных математических олимпиад, о которых мог узнать наш учитель. И таких у нас среди молодёжи большинство. Здесь модно работать на уровне мировых проблем в технике, решать неразрешимые задачи. Вот и сейчас я бьюсь над такой задачей. И студенты у нас особые - белый лист, никакого самомнения и скепсиса. Заметь, что город у нас рабочий. Всего два вуза, нет НИИ. Студенты и преподаватели, инженерный корпус заводов несут огромную интеллектульную нагрузку! Наши выпускники стоят во главе города и края. А ректор... Пётр Николаевич Хвостов - незаурядная личность! Доктор-профессор в тридцать два года... Нам и не снился такой ректор после практиков без степени с вечерним образованием до него. Он к нам приглашает таких же крутых молодых профессоров-спортсменов, знающих себе цену." "И я знаю концепцию этой генерации учёных - диссертация и карьера любой ценой..." "Вот и Вадим Гусаков о том же... Что, мол, нельзя им дать власть, погубят страну. Только я разделяю мнение отцов-основателей американской демократии: если каждый думает о благе страны, то страна ничья, а если каждый гражданин печётся о своей семье, то страна процветает... Я весь в своей задаче. А Гусаков пусть думает о благах края и страны, верно?" "Да уж... Этот таких благ нам наработает..." Весь монолог неразговорчивого Толи он пропускал через параллельное сознание. В основном же вертелось письмо от друга, профессора Иннокентия Негоды, Кеши, о проблемах бывшей... да бывшей семьи. Надо написать письмо, надо написать...
3.
1.
Алла сидит в любимом кресле Юрия, где только что рассуждал об их жизни Иннокентий. На серванте стоят их книги. В третьем томе Чехова лежат её уже деньги, которых без Юры отчаянно нехватает. Во втором томе лежит то письмо, которое снарядом разворотило вроде бы дружную семью. Снаряд, разбудивший, как выразился на прощание Юра, инстинкт обойдённой самки... Если бы так! Она сжимает виски и раскачивается от слепящей боли. Письмо-снаряд было поводом. Не было бы этого, нашёлся бы другой. Любовь - костёр, как сказала циничная подруга. Палку не бросишь - погаснет. Беда в том, что они с Юрой уже давно не муж и жена. Да, они отец и мать общего ребёнка, сотрапезники, сожители, вроде бы бесполые друзья. Нехитрые новости каждого из них уже неинтересны, всё давно известно. Никаких секретов. И никакого нетерпеливого ожидания ночи, как в первые годы, часа взаимного откровения и бесстыдства. Нет этого величайшего счастья взрослых людей - остаться наедине со всеми никому не ведомыми и не интересными, исчезающими к утру нелепыми подробностями. Эта болезнь равнодушия друг к другу подкралась, как любая другая, незаметно. Мир учителя - зажатый в кулак крик отчаяния. Когда какой-нибудь Витька Приходько вместо ожидаемой пакости придумывает новую, ещё более гнусную. Такую, что начинаешь ненавидеть всех детей, их родителей, затурканных коллег, директора, прохожих, мужа, сына... А директрисса фальшиво толкует о ранимой детской душе Витьки из неблагополучной семьи. Попробуй убедить этого недоросля, что курить и пить вредно, если его папаша пьёт и курит одновременно весь день и всю ночь, здоров как бык, незаменим в своём гараже, зарабатывает втрое больше педагога. Воспитание - подражание. Кем быть Витьке, с кого брать пример? С Аллы, которая всех и всего боится, или с папы, который безнаказанно поколотил пятерых дружинников? У учителя нет права разубеждать ребёнка в его уважении к любому родителю, будь он хоть вор или бандит. И таких витек в классе сорок душ. Плюс семнадцать зажатых в кулак учительских беззвучных душ-воплей. Семнадцать женщин, почти сплошь из неполных, читай, неблагополучных семей, в возрасте от двадцати двух до семидесяти, каждая со своим выдуманным миром и своим собственным образом, очевидным только ей самой. И у каждой своя прозрачная маска - от свирепого аскетизма до жалкого в пятьдесят лет отроду юного бодрячества. Профессиональное лицемерие, женская зависть, непрерывные обиды и надежды друг на друга и на учеников, как членов коллектива школы. Тех самых учеников, которых ты любишь всю жизнь после выпуска, даже самых ненавистных мучителей. Только дома можно ослабить сжатую за день пружину - наорать, быть грубой и несправедливой, не прощать даже мелочей, отомстить за всё по ту сторону школьного двора. В результате, тебя же раздражает страх мужа и сына, их снисходительное понимание и покорность. Их поза избитой преданной собаки. Вместо вожделенного отпора для очищающего откровенного скандала неизменное понимание замордованного в школе домашнего тирана, щадящий мир и всепрощение. Это порождает её отчуждение, ледяной учительский тон в постели и почти ненависть к такому респектабельному и самоуверенному вне дома мужу, к выросшему покорным судьбе сыну. Возникает извращённая формула семейного счастья, уверенность в своей непогрешимости, полной зависимости от её настроения этих двух никчемных существ. И вот в таком замкнутом надёжном шкафу семьи Хадасов вдруг обнаруживается свой скелет. В виде письма из знойной Одессы, написанного с раздражающей самоуверенностью, пошлыми южными оборотами речи (так и тянется рука подчеркнуть ошибки красным и выставить жирную единицу), обращёнными к ЕЁ мужу! Софочка, их когдатошняя курортная квартирная хозяйка, судя по всему, сама разыскала Юрия, когда он был в командировке, соблазнила и влюбилась как драная кошка, стерва!.. В своей манере, Алла прокурорским тоном потребовала объяснений. Юрий загадочно улыбался, читая письмо, и сказал, как-то странно, с холодным любопытством глядя на Аллу: "Ты же знаешь, ЭТО не в моём вкусе. К тому же она старше даже тебя..." "Что-о?
– растерялась грозная учительница.
– Даже?.. Меня?.." "Да, она не заставляет уговаривать себя в постели, - понесло вдруг Юрия, - но мне такие женщины, рыхлые, неопрятные, жирные, скорее отвратительны." "Идиот, какое мне до всего этого дело?
– задохнулась Алла.
– Как ты смеешь делиться со мной своими постельными впечатлениями о другой женщине?" "А почему бы и не поделиться, - взорвалось что-то в постоянно оскорбляемом холодностью муже.
– Мы же с тобой давно не муж и жена. Так, приятели по общежитию. Ты-то чего возникаешь? Какое у тебя-то, фригидного бревна, право ревновать своего сексуально здорового мужа к озабоченной самке? Что сверлишь глазами? Не ожидала?" "Юра... Что за обороты речи?..
– совсем растерялся семейный педагог.
– Ты хоть сам слышишь, что ты говоришь?" "Я-то слышу. Я давно слышу, что пора тебя проучить." "Тогда... Тогда - пошёл вон, мразь..." Юрий, всё так же неприятно улыбаясь, собрал свои документы, кое-какие вещи, небрежно покидал всё в кейс и вышел, оглушительно хлопнув дверью.
2.
И сразу же оглушающая тишина поселилась в опустевшей семье. Всё произошло так неожиданно, что Алла без конца забывала о ней в крике школы, напоминая себе по дороге домой, что надо в первую очередь рассказать Юрию о событиях сегодняшнего дня. Но, приближаясь к закрытой двери, она, словно споткнувшись, останавливалась. Словно за дверью стояли три гроба. Я была хорошей женой, беззвучно кричала Алла в пустой спальне, уткнувшись лицом в одну подушку на широкой тахте. Я ему не изменила ни разу! Я не дала никакого повода для предательства... Нельзя любить того, кого боишься, - возражал некто за её затылком.
– Ты, ты сама убила свою семью... Она позвонила в Одессу, представляя себе вытирающую о платье жирные руки Соню, спешащую от стола, где она вечно разделывала курицу с Привоза. "А-алё!
– в нос пропела одесситка.
– Яка така Алла с Ленинграду? Юрка жинка, чи що? Та що жинке треба от Софы? Мужа? Та бери его, он мне вже не нужен." "Я хочу от вас узнать только одно, - задыхалась Алла.
– Мне, понимаете, нужна ясность..." "Так соби твой чоловик. Я ж казала. Я его бильш до себе не пидпущу. Що ще тоби жинка с Ленинграду?" Зазвучали длинные гудки. Алла представила, как Соня, возбуждённо поблёскивая красивыми на выкате глазами, возвращается к столу, делая характерное движение руками, словно встяхивая свою огромную низкую грудь, и снова принимается за отделение от свежевыпотрошенной курицы лакомого пупочка...
Серёже она беспощадно рассказала всё. Он тенью ходил всюду за матерью, помогал и молчал. Развод прошёл гладко. Юрий отказался от раздела имущества, Алла - от алиментов. С сыном он попрощался по телефону. Серёжа не сказал ни слова в ответ. И одной семьёй в огромной стране стало меньше. Наступила удивительная пустота. Если бы он погиб в авиакатастрофе, можно было бы воспитывать сына на памяти покойного отца. Если бы его посадили без права переписки, можно было надеяться на амнистию. Но не было ни могилы, ни права на память, только забытые на серванте его тикающие, зачем-то постоянно оживляемые часы, скудная одежда в шкафу, папки с научными трудами. Жизнь шла так, как обычно во время его командировок. Только эта командировка была без обратного билета. Начались неприятности на работе. При общениях с Железной Гвоздёй, как называли директриссу, Алла словно чувствовала себя провинившимся Юрием в её, Аллы, присутствии. Когда она посмела возразить, Гвоздя буквально разорвала её в клочья своим криком. А дома ждал дневник Серёжи с двойкой по поведению и горящая свеча прегорели пробки. Серёжа полез на табурет их чинить. Его трахнуло током, и он чуть не слетел в лестничный пролёт. У Аллы подгорела до углей яичница на газе. Пока она спасалась от пламени на сковороде, забытый утюг сжёг единственное рабочее платье. Пришлось идти на работу в вечернем платье с декольте и нарваться на раснос Гвозди, обозвавшей несчастную Аллу публичной женщиной... На пути домой она услышала в подъезде густой мат знакомым голосом и застала Серёжу курящим с соседским Кирюшкой. Бледно-зелёный, сын кашлял и ругался. Дома, после того, как избитый сын наревелся и уснул, Алла зашла в ванную и отпрянула: из зеркала на неё смотрела старуха с седыми висками. Тут настала её очередь биться в истерике, пока Серёжа носился с водой и мокрым полотенцем. Она не пошла на работу, Серёжа - в школу. Они не отвечали на телефонные вызовы до самого вечера, пока не раздался длинный требовательный звонок в дверь. "Кто, - не своим голосом спросила Алла.
– Мы уже легли." "Откройте, милиция." "Мама, честное слово, - заторопился Серёжа, лихорадочно роясь в кармане папиного пальто.
– Это был не я..." "Сволочь, - сквозь зубы сказала мать, открывая дверь, и тут же утонула в медвежьих объятьях Юриного единственного друга - профессора Иннокентия Негоды.
– Кешка, господи!" - разрыдалась она облегчённо. "Что с вами. Звонит мне Гвоздя, что жена доцента Хадаса, так и сказала, самовольно бросила работу и вообще ведёт себя вызывающе. Это о тебе?" Огромный рыжий и бородатый Кеша раскрыл свой старомодный зонтик-трость, погрозил волосатым рыжим пальцем вытянувшемуся в дверях сияющему Серёже и развалился в "своём" кресле, вытянув огромные ноги в мокрых неизменно рванных носках, благодушно оглядывая замеревшую от неожиданности Аллу. "Ну-с, как вы тут без хозяина? Я смотрю - не пропадаете? Молодцом, пардон, молодухой смотришься, Аллочка." "Ну да! А это?" "Ерунда. Педагог просто должен быть с седыми прядками над нашими тетрадками, верно? А Юрке так и надо, пусть, пусть побегает, пусть узнает, каково жить без такой благородной красавицы. Свежатинки, видите ли захотелось! Вот и получил. Верно, Серёга?" Мальчик серьёзно кивнул. "Проведать наконец-то пришёл?
– сухо спросила Алла.
– Или директрисса послала?" "Привет, ваше почтение. Друг семьи..." "Не фиглярничай. Какой, к дьяволу, семьи? Что ты тут мне паясничаешь?!." "Какой?
– Кеша сразу стал серьёзным.
– Вашей, мадам. И моего единственного друга Юры. Что, я вас первый год знаю, чтобы поверить справке о разводе? Что такое справка бумага! Дошло, девочка? Юра - дурак, поддался на провокацию. Попробовала бы меня моя Клава приревновать! Я бы при ней эту Софу головой в унитаз и..." Он замолк, поражённый дробным нечеловечески злым смехом ребёнка. "Ты чего?" - испугалась Алла. "Не надо в унитаз. Надо её руками в пробки, чтобы она мед-лен-но горела..." "Идиот!!
– истерически закричала мать. Пошёл вон, дурак!" "Да, - глухо сказал Кеша, когда закрылась дверь за мальчиком.
– Детям больнее всех. Так вот он мне написал, что..." "Меня не интересует, что ОН тебе написал, - быстро сказала Алла.
– Давай или о деле, или..." "Замолчи!
– медведем поднялся Кеша с кресла. И сразу обмяк, положив огромные руки на плечи хрупкой Аллы.
– Замолчи, милая, замолчи, бедная моя... хорошая ты моя... Такой у меня вот тут гнёт. Так болит... Ну подумай сама, ты же умница. Ну разве так бывает, как у вас? Да мужик, если захочет, так обставит свой роман на стороне, что такая наивная как ты ни за что не узнает..." "Так то опытные, а он не-е-ет!" - зарыдала Алла, испытав вдруг огромное облегчение и неожиданную надежду. "А я что говорю? А я? Он - неопытный. Вот она, от злости, что не получилось охмурить, напала на тебя, из чистой зависти, как злая собака. А вы оба и попались в её зубы. Слушай меня теперь внимательно. Я всё ждал, что обойдётся. Что вы одумаетесь. Потом сделал себе командировку в Одессу и провёл расследование прямо на месте преступления. Да, останавливался он у них, а где же ещё, когда в Одессе в гостиницах мест никогда нет? Это же Одесса, общежитие, все друг о друге всё знают, всё просматривается во дворе и прослушивается с балкона на балкон. Так вот ничего у него с ней не было. Да, она действительно пыталась его соблазнить, потом бесилась, плакала, жаловалась матери и подруге... Как вообще ты могла поверить? Ну, мою Кланю сели бы он тебе предпочёл, я бы ещё понял. Подлец, подумал бы я, но молодец, со вкусом парень. Но Сонька, мешок с... И вообще зачем ему, доценту-то подобная краля? У него мало студенточек?" "Вот именно, - уже улыбалась сквозь слёзы Алла.
– Вот он там, в Комсомольске... да на свободе..." "Ещё бы. Я бы на его месте, начал с пятого курса и - до первого..." "А может быть наоборот?
– привычно в присутствии Кеши хохотала Алла.
– Сначала молоденькие?" "Нет-нет! Ни в коем случае. Это не в его, и не в моих, правилах. Молоденьких непременно на закуску - именно в указанной выше последовательности, сударыня! И вот почему..." - в бороде весело сверкали белые зубы. "Кеша, - обовала его Алла.
– А почему ты... и Клава... мне всё это время не звонили?" "Видишь ли, дело в том, что мы вас любим. Вас. Вдвоём. Не порознь. А порознь мы вас и знать не хотим. Истинные друзья семьи не берут одну из сторон при разрыве семьи. Одного из... вдруг врагов. Нонсенс..." "Я ему напишу!
– заторопилась Алла.
– Только научи как. Господи, ведь если он не виноват, что же я со всеми нами, и, главное, с Серёжей, наделала!.." "Первые разумные слова." "Кешенька. Спаситель ты мой, правда я - глупая истеричка? Я - дура, правда? Да?" "Странный вопрос..." "Да, да, да! Ты никогда не врёшь. Это ясно. Ты- всегда прав! И ты меня понимаешь, правда? И Клава?" "Она считает, что ты просто эгоистка." "Правильно. Я - эгоистка. Как же мне ему написать, чтобы он понял и простил? Скорее скажи мне и дай адрес, чтобы непременно дошло письмо, Кешенька!.. Знаешь что? Я напишу на институт, с уведомлением о вручении, правда? Господи. Как же я его измучила! И Серёженьку... Дура... эгоистка..." "Нет уж, ничего ему не пиши. Теперь уж тебе надо выдержать фасон. Пусть сам напишет. Это я беру на себя. А вы, милые мои, готовьтесь. Он там пректасную квартиру получил. Хватит вам снимать. Поживёте по-человечески." "Я согласна! Бог с ним с Ленинградом, со школой, с этой Железной Гвоздёй. Кешь, а вот я возьму билеты и мы просто приедем, а? Ведь не прогонит же? У меня на книжке пятьсот рублей. Сколько стоит билет до Комсомольска? Да не молчи ты, Кешенька!" "Ехать придётся. Ему сюда возврата нет, его место занято. А там по нашей с ним теме - непочатый край работы. Он там запросто и докторскую завершит, и в металл наши идеи внедрит. Есть у меня соискатель интересный, Заманский такой, вашей же неповторимой нации товарищ... Он как раз туда уже едет после стажировки. Я его нацелил на работу с Юрой. А там и мы с Клавой, к вам , а?"