Прайд
Шрифт:
–А, узнал! – обрадовался я, – очевидно, по голосу. Я слышал, слепцы, ну я имею в виду настоящих слепых, а не тех жалких жуликов, которые дурачат честных людей на Рыночной площади, способны узнавать человека по одному-единственному слову.
– Твои слова, как ветер, а обличье – туман, – прокряхтел нищий, принимая очередную подачку, – благослови твою торговлю Господь. Однако даже у ветра есть направление, а туман не бывает настолько густым, дабы скрыть всё на свете.
– Это точно, – согласился я, – кому, как не вам – слепым знать, как выглядит туман и каким он бывает.
– Если ты пожелаешь, чтобы я тебя хоть раз не узнал, тебе следовало бы оставлять дома свой шерандон,
– Ну брякалка ещё куда ни шло, но, – я поднял руку и посмотрел на браслет перехода. Медальон я ощущал и так, как постоянную пульсацию в груди, – всё остальное…
– Эге-ге, даже у джиннов бывают свои привязанности, – пожал плечами старик, – боюсь только, от этой информации мне не будет никакого проку – одни неприятности.
– Совершенно верно, – согласился я, усмехаясь.
– Ну, тогда будем считать, что я ничего и не знаю. Предпочитаю быть нем, как могила, вместо того, чтобы на самом деле отправиться в неё из-за лишнего словца, – в чалму вновь низвергся медный дождь, – да благословит ваши товары Господь. Ну и зачем же всемогущий джинн отыскал нищее ничтожество, оскверняющее своим задом место рядом с важными торговыми людьми?
– Может быть мне не с кем побеседовать? – предположил я.
– Ха, я видел джинна с такими пэри, при взгляде на которых блекли мои самые необузданные фантазии. И я даже не буду вспоминать джиний, – сказал Хамид, помолчав, – а если джиний две, то и джиннов видимо, двое. Неужели джинн предпочтёт старого глупого нищего, общению с равными себе?
– Ну вообще-то, джиний, как ты их называешь – три, – уточнил я, – но это тебя, как ты понимаешь, не касается. И я даже не буду вспоминать, что твои слепые глаза и так видели чересчур много.
– Виноват, – отозвался слепец и по его губам проскользнула едва заметная самодовольная ухмылка, – но смею напомнить: многие, в том числе и почтенный джинн, ценят меня именно за это. Даже высокочтимый начальник королевской полиции оказывает честь, уточняя информацию, полученную от его осведомителей.
Один из стражников оставил своё занятие и сунув плотно набитый кошель своему напарнику, направился в нашу сторону. Видимо, решил защитить божьего человека от приставаний праздного бездельника, препятствующего творению молитв. Однако, когда жирная туша преодолела половину расстояния Хамид, словно невзначай, приподнял правую руку и взмахнул перед лицом, будто отгонял назойливое насекомое. Мне были знакомы все эти условные знаки, поэтому я с удовольствием проследил за гаммой чувств, промелькнувших на плоской физиономии рваноухого стража – решительность сменилась удивлением, плавно перешедшим в понимание и покорность судьбе. Да, нечасто его отсылали прочь, словно он был не важной (с его точки зрения) персоной, а каким-то жалким привратником. Пожав грузными плечами, стражник отправился восвояси.
– Вот ты признаёшь себя ценным источником информации, – продолжил я, едва не прерванную беседу, – почему же тебя так удивляют мои появления? Сам знаешь, я всегда прихожу, о чём-то расспросить.
– И при этом никогда не платишь несчастному слепцу даже жалкого медяка, – вздохнул Хамид. Причём, на этот раз, совершенно искренне, – как я смогу пережить подобное огорчение – знает один всевышний. Очевидно, на такой низкий поступок способны лишь джинны. Да и честно говоря, я не совсем понимаю, зачем тебе сплетни, о которых ты меня расспрашиваешь. Вот положим, славный купец Сарид – тот
– Как, кстати, оно протекает? – поинтересовался я, словно невзначай, – этот проходимец ещё жив?
– Ему вчера отняли вторую ступню, и лекарь опасается: больной не дотянет до священного Восхваления. Болезнь пожирает его, как пустынный волк убитую овцу – отхватывая кусок за куском. Хвала Господу, никто из близких так и не заразился этой хворью. Хотя – это очень странно.
– Ничего странного нет, – усмехнулся я, – они же не шляются по заброшенным кладбищам и не ворошат древние могилы. Ладно, сменим тему. Лучше почитай мне подслушанное, из новенького.
– Вечер ещё не наступил, – недовольно проворчал Хамид, – а меня принуждают начинать дозволенные речи. Чьи стихи желает послушать нетерпеливый джинн? У меня есть новые творения сладкоголосого Халтафа.
– Оставим сладкого Халтафа для одуревших, от похоти, старух и прочих любителей мужской красоты, – поморщился я, – ты же и так знаешь, что именно я люблю слушать.
– Джинну нравится пьяница и дебошир Назири, – пожал плечами нищий, – не вылезающий из винного подвала своей жены и читающий свои стихи каждому, кто нальёт ему лишний стакан. Ну вот, пожалуйста:
Коль бокалу ты рад
И красавице томной,
Так воспой виноград
Своей ночью бессонной.
Гонишь радости прочь,
Не желая напиться;
Лучше спи в эту ночь –
Не мешай веселиться!
Хамид читал стихи вполголоса, не привлекая постороннего внимания. Слушая тихий хрипловатый голос, я легко мог представить себе и самого Назири, сочинившего массу стихотворений, посвящённых женщинам, вину и всему остальному, окружающему его в красноватом сумраке винного подвала. Постоянно пьяный, поэт тем не менее, всегда был вежлив и корректен, независимо от того, с кем общался. Клочковатая борода, слипшаяся от постоянного макания в чашу с вином, обрамляла бледное одутловатое лицо, где выделялись пылающие внутренним пламенем глаза. И этот огонь выплёскивался в сбивчивой речи Назири, выплёвывающего слова так, будто они жгли ему язык.
Падишах, не чуравшийся поэзии, прослушав несколько стихотворений пьяного поэта, пригласил того во дворец. Естественно, упрямец отказался, сославшись на неотёсанность и хроническую болезнь, мешающую ему передвигаться. Подозреваю, главную роль тут сыграла боязнь покинуть свой привычный мирок, пропитанный парами вина и клубами табачного дыма.
Хамид закончил чтение и покосился на меня. Я сложил ладони крестом, что служило здесь выражением крайнего одобрения.