Пречистая Дева
Шрифт:
— Твои шутки неуместны.
— По-твоему, это шутки? Значит, ты его час удерживала взаперти, так? Готов поспорить, он сейчас освежается причастным вином.
— Прекрати! — закричала она, чуть не плача. — Я хотела поделиться с тобой радостью, а ты все испортил.
— Когда ты договорилась с ним о встрече? О той, самой первой встрече? Ведь наставление, видимо, занимает несколько недель, если не месяцев. Думаю, на первых порах говорил один Рейли. Отец Рейли. Верно?
— В общем, да.
— Назови
— Пятнадцатое января, вторник. В четыре часа.
Я быстро прикинул кое-что в уме, оглядываясь на недавнее прошлое.
— Тогда неудивительно.
— Что «тогда неудивительно»? — Она подалась вперед.
— Это был последний из наших вторников, ты еще просила меня на тебе жениться.
— Неужели?
— Уговаривала бросить жену с детьми и уйти к тебе. Ага.
— Не помню такого.
— Все ты помнишь. И помнишь мой ответ: «Этого не будет». Как и во всех предыдущих случаях. «Нет». Ты сразу сняла трубку и позвонила Рейли.
— Почему же сразу?
— Неужели терпела целых полчаса? Или сорок пять минут?
Она потупилась.
— Час. Может, даже два.
— Допустим, полтора — поделим разницу пополам. Оказалось, у него как раз есть время, и ты отправилась прямиком к нему. Можно только порадоваться за Иоанна Крестителя, Иисуса, Деву Марию и Моисея. Ну, выкладывай.
Я схватил бокал и приговорил третью порцию спиртного.
— Рассказывай, — поторопил я, не сводя с нее глаз.
— Рассказывать нечего, — просто сказала она.
— Надо понимать, ты заставила меня ехать через весь город только для того, чтобы сообщить, какая ты теперь примерная католичка и как покаялась за пятнадцать греховных лет?
— Ну…
— Я жду, что упадет вторая туфелька.
— Туфелька?
— Хрустальный башмачок, который пришелся впору, когда я надел его тебе на ножку три года назад. Стоит ему упасть — и он разлетится вдребезги. А я полночи буду собирать осколки.
— Никак у тебя глаза на мокром месте? — Она опять подалась вперед и пристально смотрела мне к лицо.
— Да. Нет. Не знаю. Если это так, то ты, наверно, подставишь плечо мне под голову и начнешь гладить по спине — у тебя это хорошо получается. Ну, что еще?
— Ты сам все сказал.
— Странно. Мне казалось, я жду, что скажешь ты.
— Священник говорит…
— Мне безразлично, что говорит священник. Он вообще ни при чем. Что скажешь ты?
— Священник говорит, — продолжала она, пропустив мимо ушей мои слова, — что я, став его прихожанкой, не должна иметь никаких дел с женатыми мужчинами.
— А с холостыми можно? Какого он мнения на этот счет?
— Мы беседовали только о женатых.
— Ну вот, теперь почти все прояснилось. Ты хочешь сказать, что… — Я еще раз произвел в уме некоторые подсчеты относительно сроков. — Это было во вторник, предшествовавший позапрошлому: у нас с тобой дошло аж до драки подушками.
— Кажется, да, — сказала она с несчастным видом.
— Кажется или точно?
— Точно, — сказала она.
— Иными словами, больше я тебя не увижу?
— Можно будет где-нибудь перекусить…
— Перекусить? После наших ночных пиршеств? После дразнящих утренних лакомств, которых хватало до обеда? После райских сладостей?
— К чему такие гиперболы?
— Гиперболы? Дьявольщина, меня три года кружил фантастический ураган, не давая коснуться земли. На моем теле не осталось ни единой поры, из которой хоть раз не вырвалась бы искра от твоего прикосновения. Каждый вторник, выходя из твоей квартиры на закате дня, я мечтал только о том, чтобы броситься назад и срывать обои со стен, повторяя твое имя. По-твоему, это гиперболы? Гиперболы?! Вызывай санитаров. Закажи мне отдельную палату.
— Это пройдет, — неуверенно сказала она.
— К лету. Или к осени. Хэллоуин я встречу хроническим инвалидом… Значит, отныне твое сердце принадлежит этому Рейли, служителю культа, святоше!
— Мне неприятно это слышать.
— По вторникам он будет регулярно наставлять тебя на путь истинный, не щадя живота своего. Говори, прав я или нет?
— Прав.
— В голове не укладывается! — Я встал и начал расхаживать по комнате, обращаясь к стенам. — Готовый сюжет для романа, фильма или мыльной оперы. Женщина, не обладающая достаточной решимостью и силой духа, придумывает изощренный способ избавиться от своего любовника. Она не может просто сказать: «Пошел-ка ты…». Нет. Она не может сказать: «Нам было хорошо вдвоем, но теперь все кончено». Нет, господа. Она принимает духовные наставления, уходит в лоно церкви и прикрывается религией, чтобы дать себе передышку и восстановить девственность.
— Все было иначе.
— Ты хочешь сказать, что случайно ударилась в религию, а когда прозрела, решила сдать меня в утиль?
— Ничего подобного я не…
— Именно так. Ты заняла круговую оборону. Теперь к тебе не подобраться. Я в тупике. Связан по рукам и ногам. Если сейчас я уложу тебя в постель, ты согрешишь против наставлений Рейли. С ума сойти!
Я снова опустился в кресло:
— Ты упоминала мое имя?
— Имя не упоминала, но…
— Но рассказывала обо мне, да? Часами напролет?
— Минут десять, от силы пятнадцать.
— Про то, какой я добрый и ласковый и как тебе без меня не жить?
— Однако я живу без тебя и свободна, как птица!
— Тебя выдает фальшивый смех.
— Вовсе не фальшивый. Просто ты предпочел бы его не слышать.
— Что там еще?
— Где?
— В повестке дня.
— Больше ничего.
Она сцепляла и расцепляла пальцы.
— Разве что одна подробность…
— Какая?
Достав бумажную салфетку, она вытерла нос.
— Когда мы с тобой занимались любовью, мне каждый раз было больно.