Предатель
Шрифт:
— Черт ее знает… вроде в третьей нет гемолиза… посмотри.
Лена присунулась к планшету, сощурилась…
— Да, Кира Васильевна… в третьей вроде.
Сделали вторую серию, на донорской. Подтвердилось. Проверили на совместимость.
— Ну вот, — сказала Кира с некоторым облегчением. — Как в аптеке. Все, побежала.
Поставила склянки на столик при входе в операционную.
— Константин Михалыч, кровь готова. Помыться?
— Что ты тут все крутишься, Бронникова! — недовольно забасил профессор. Его тон вкупе с иглодержателем в правой руке неопровержимо доказывал,
Денис успел переместиться в дежурку и теперь сидел у стола, заставленного грязными чашками, печально глядя на глубокую тарелку с васильками, содержавшую, кроме этих полевых цветов, только несколько крошек вчерашнего печенья.
— Ну и чего ты ждешь? — спросила Кира, берясь за телефон. — Иди посуду мой, а то сушек не дам.
— Какие сушки? — удивился он. — А Новый год?
— Новый год в обед, а сейчас утро, — вразумила она. — Надо же для начала и чаю попить.
Скоро пришли освободившиеся Володя и Вера Сергеевна, и в дежурке сразу стало шумно, тесно и светло от белых халатов.
Володя, усталый после операции, жадно хрустя сушкой на кривых крепких зубах, заметил, что мужика вспороли капитально, прямо как селедку, едва заштопали. На это Денис рассказал, что видел в прошлом году: стоял на остановке, подвалил автобус, из задней двери вывалились два мужика — один здоровый, другой сухонький, в пальтеце. Они еще внутри сцепились, а тут здоровый начинает: я тебя сейчас, дескать, так, да я тебя этак, а сухонький, не говоря худого слова, вынимает бутылку белой…
— Откуда? — заинтересовался Володя.
— Из-за пазухи, наверное. Коцает об урну — и звездочкой тому в горло! Кровищи!..
Кира бросила взгляд на Веру Сергеевну. Когда немного сошлись, она рассказала, что после ночи в Тадж-Беке не может ни видеть кровь, ни даже слышать о ней. «Я врач, хирург… кровь — это моя работа… И все равно. Когда оперирую — все в порядке. Наверное, потому, что это хорошая кровь, кровь врачевания… А вот если стрельба, смерть — не могу. Даже в кино не могу смотреть… если цветной фильм — плохо становится. Представляешь?»
Нет, ничего. Только улыбка погасла.
— И что? — спросил Володя.
— Да ничего. Никто ахнуть не успел. Он нырь обратно в автобус: «Осторожно, двери закрываются!»
— А тот?
— Ну что «тот»?! — рассердился Денис. — Ты хирург или пекарь?! Что бывает, когда сонную пропороли? Кончился он там, и вся недолга.
— Ужас, — сказала Кира. — Средь бела дня.
— На войне как на войне, — обиженно буркнул Володя, отхлебнул из чашки, почмокал и сморщился. — Грузинский, что ли?
Разговор перешел на свойства и сорта чая. Кира сообщила, что вчера в «стандартном» выбрасывали «со слоном», но очередь — не достоишься. Денис сказал, что если чаю достать, то это к его брату, ему с фабрики приносят: он в Казахстан в командировки мотается, и там второй сорт гранулированный — вместо валюты. Вера Сергеевна осторожно заметила, что, по ее сведениям, в Азии пьют зеленый. Завязалось небольшое разбирательство, в итоге которого сошлись на том, что чай, который приносят с фабрики,
— Ну почему сразу «ворованный», — сказал Денис. — Живут люди как могут.
— Все воруют, — вздохнул Володя. — Только у нас украсть нечего.
На этой грустной фразе открылась дверь и вошел профессор Королев, сделав с порога такую мину, будто Новый год через пять минут, а они все тут сидят и не чешутся. После чего дело закрутилось: не прошло и получаса, как стол был накрыт по-настоящему.
— Что ж, коллеги! — сказал профессор, поднимая мензурку. — Поскольку Валерьяна Палыча вызвали в министерство, позвольте от лица заведующего отделением пожелать всем здоровья и бодрости. А от себя лично — всего того, что вы сами себе желаете! С Новым годом! С новым счастьем!
— Что сегодня делать в министерстве? — удивилась Вера Сергеевна.
— Решают, кого Дедом Морозом наряжать, — предположил Володя, жуя.
— Чем старше, тем лучше?
— До известной степени, — заметил Денис. — Я тут к нему зашел по делу, на вскрытии опухоль надпочечника обнаружили. Он рычит: иди к Швейнику, это их дело, пусть разбираются! Я посмеиваюсь: извините, мол, но к Швейнику не пойду, хочу еще на солнышко полюбоваться… А он пуще ярится: «Какое солнышко?! Говорю тебе русским языком: к Швейнику иди!..»
— Не помнит, как у гроба стоял? — удивился Королев.
Заведующему отделением академику Валерьяну Павловичу Гордееву недавно исполнилось восемьдесят шесть. Что касается академика Швейника, его похоронили в июле.
— А ведь какие друзья были! — профессор покачал головой. — Разливайте, выпьем за успехи геронтологии.
— Лучше за женщин, — возразила Кира. — Что нам ваша геронтология? Мы молоды и прекрасны!
— Это чистая правда, — галантно согласился Королев. — Именно поэтому, Кира Васильевна, снизойдите до нас, уродливых стариков… И кстати: академик Горшенин просил откомандировать вас в президиум. Пятого, к десяти утра. Поздравительный адрес зачитаете. Вот какая слава о вашей внешности!.. всякому лестно вами перед людьми похвастаться.
— Ну да, — Кира саркастически кивнула. — Ему лестно, а я полдня убью.
— Красота требует жертв, — вздохнул профессор. — Разливайте, Денис! Пора!
— Нам спешить некуда, — вздохнул тот, берясь за бутылку с остатками спирта.
— Разве семья не ждет?
— Дежурство выпало.
— Боже святый! — ужаснулся Королев. — Ну простите, если по больному!..
Еще через полчаса Кира спускалась в метро.
Близость Нового года здесь чувствовалась так же, как и на улице: суета и суматоха достигла своего предела, поскольку в оставшиеся часы приходилось втискивать все, на что изначально был отпущен целый год; кто-то с муравьиной озабоченностью тащил опутанную бечевой кособокую елку, норовя угостить встречных колючей верхушкой, кого-то самого тащили верные друзья… милиция благосклонно взирала на то, что в обычный день вызвало бы ее самое решительное осуждение… женщины глядели хмуро и сосредоточенно, просчитывая напоследок все этапы неотвратимо грядущего праздника и внутренне готовясь стряхнуть с себя к полночи все заботы и расцвести подобно дурманным ночным фиалкам…