Предатель

Осинский Валерий

Как уже отмечалось, нет ни одной запятой в евангельских первоисточниках, которая не стала бы предметом исследования. Тут трудно открыть что-то новое. Для Западного типа религиозного сознания, в первую очередь католического и протестантского, научно-популярные работы критической направленности стали хрестоматийными. Перечислять авторов нет смысла. Традиции богословской литературы в России не менее богаты. Но религиозное мышление православного типа стало популярным на Западе главным образом благодаря художественным произведениям русских писателей, – сделал Игорь Иванович ударение на «художественным». – Никто не видел ни бога,

ни черта. Это великая аллегория человечества. Но без нее мир пуст! А Гете, Гоголь, Достоевский, Булгаков овеществили абстракцию в образ. Мы видим их глазами.

Валерий внес, пусть небольшой, но свой вклад в эту копилку. Если повесть будет дописана и ей суждено жить, то ее исследования неизбежно приведут к православным первоисточникам. И еще. Сергей Романович прав, в повести очень важна психологическая подоплека, истоки развития революционного мышления Иисуса. Ибо в литературе, в лучшем случае традиционно рассматриваются философские истоки христианства, событийность евангельского периода и революционное наследие нового учения, но практически никогда – психологические мотивы этого процесса.

Если же автор не справится с задачей или повесть не будет дописана, что ж, – Игорь Иванович пожал плечами, – тогда эта вещь тем более никому не навредит.

– У вас все, Игорь Иванович? – спросил Степунов.

– В общих чертах – да.

– Вадим Евгеньевич тут говорил о фактическом материале. Разрешите мне вопрос, Владимир Павлович? – запыхтел, удобнее усаживаясь, Борис Андреевич. – Пока коллеги говорили, я по диагонали пробежал несколько страниц, – он отложил на компьютерный стол рукопись, отмеченную закладкой посередине. – Валерий опирается на книги Писания. Но отчего, скажем, слепоту Ханны он лечит аиром, а не желчью, как записано в одиннадцатой главе книги Товита? Следовательно, он дополнительно пользовался другими источниками. К чему так усложнять имена? Йехошуа, Иехойахим, Мирьям?

– Я не лингвист, но, например, еврейская буква «цаде» не имеет греческого аналога, и «ноцрим», как в Талмуде именуется Христос…- начал Степунов.

– Понятно, понятно, Володя! Мы сейчас опять заблудимся в дебрях. Тем не менее, Булгаков был наиболее точен в своем романе. Но даже его Иешуа неудобопроизносим. Валерий и так отошел от булгаковского образа Христа. Его Иисус умненький, уравновешенный, чуткий, стойкий и справедливый мальчик, по всем качествам – будущий вожак. Он более близок православной традиции, чем образ безобидного проповедника, выписанный Булгаковым. Зачем неоправданно усложнять?

– Этот вопрос не к нам.

– Тогда, Аллочка, если я уж взял слово, и повесть попала в некий политический переплет, отметьте в протоколе следующее. В искусстве нередко появлялись произведения очень высокого художественного уровня, выполненные по идеологическому заказу. Достаточно вспомнить Шолохова, Алексея Толстого, Горького, Симонова, художников рангом пониже, которые обогатили русскую литературу идеологическими шедеврами. В этом отношении повесть Аспинина укладывается в контекст нынешнего времени, когда религия приобретает черты государственной идеологии, и очень бы пригодилась власти.

– Я с вами не согласна, Борис Андреевич, – возразила Наталья Васильевна, – будто у государства сегодня есть какая-то идеология, кроме курса на узурпацию власти политическими кланами. Религия здесь не при чем. Путь духовного обновления общества лежит не через узурпацию

церковью власти над религиозным сознанием народа. Возможно, кто-то и хотел бы такого исхода для страны. Но церковь никогда не пойдет по пути нового насилия над духовным выбором людей. И не станет помогать светской власти в окончательном уничтожении у людей представлений о справедливости. В этом задачи Церкви и нынешнего политруководства страны – противоположны.

– Желаю вам и дальше пребывать в счастливом заблуждении! Но вашу идиллию не разделяет очень большая группа интеллигенции, даже на академическом уровне. Многие обеспокоены вмешательством церкви в светскую жизнь.

– Это вмешательство преувеличено. Потом, мое личное мнение, если светская власть в России не раз имела наглость бесцеремонно вмешиваться в жизнь Церкви, то скромное вмешательство в наши дела Церкви – Церкви простительна.

Церковь это не только духовный оплот многих людей, но и представление людей о социальной справедливости. Горстка товарищей, сто лет назад отменивших для себя ценз оседлости в России, переиначила социалистические идеи, в своем идеале чем-то схожие с идеалами христианства. Но это не значит, что с исчезновением социалистического государства, в России и Европе умерли мечты о социальной справедливости. Все хотят жить по-человечески. Хотят, чтобы у их детей были изначально равные шансы с детьми так называемых олигархов. А интересы современной власти направлены на защиту материальных интересов узких кланов, а не всех людей. Поэтому в плане социальной справедливости, давно провозглашенной христианской церковью аксиомой христианской морали, идеалы церкви и государства диаметрально противоположны. Я говорю не о социалистической уравниловке, а о социальной справедливости!

– Стоп, стоп, господа! Мы отвлеклись. Хорошо, Наталья Васильевна. Допустим, у нас нет возражений по поводу ваших выводов. Но как тогда быть с повестью?

– Трудно сказать! – Наталья Васильевна задумалась. – Сейчас, на мой взгляд, необходимо как можно дальше дистанцировать повесть от политики, чтобы не усугублять положения Валерия. Нужно сфокусировать внимание на художественной оценке произведения.

– Тогда нам будет трудно чем-то помочь Валерию, – Веньковский виновато улыбнулся.

– Ты подразумеваешь художественный уровень повести? – спросил Борис Андреевич.

– Масштаб таланта – часто определяющий в делах такого рода. Неизвестно, как бы сложилась судьба Ахматовой, Пастернака, Солженицына не будь они теми, кто они есть. А заяви мы, вопреки очевидному, как предлагают молодые коллеги, что Валерий создал нечто выдающееся, мы станем всеобщим посмешищем.

– Ситуация! – нервно побарабанил пальцами по столу Степунов. – Художественная оценка повести затруднительна, а любая иная оценка приобретает политический подтекст и скажется на судьбе Валерия и на работе кафедры. Что будем делать, коллеги?

– Вашему брату надо серьезно доработать повесть, – обратился Веньковский к Андрею.

– Понимаю, – Аспинин поднялся. – Спасибо, что уделили нам время…

– Сядьте! – сказал Степунов. – Что вы хотели, Игорь Иванович?

– Вадим Евгеньевич, – сказал тот, – Валерию негде и некогда дорабатывать повесть. Честнее было бы, как Олег, сразу самоустранится, чем устраивать комедию…

Вадим Евгеньевич обиженно пожевал губами.

– Игорь Иванович! – укоризненно проговорил Степунов.