Предатели

Субботина Айя

Он весь в черном. Потертая с надписью «Трахни нормальность!» кожаная куртка в гранжевом стиле. Кожаные штаны, испачканные ниже колен. Тяжелые армейские ботинки. Рваные полуперчатки, из которых торчат бледные длинные перепачканные пальцы.

Между нами пара метров, но мне страшно подходить ближе.

Не знаю почему.

И дело вовсе не в его странном виде — таких «альтернативных» в метро полно, можно сачком выбирать, как угрей.

Это просто странное, необъяснимое чувство опасности. Как будто если он сейчас повернется —

моя жизнь обломится, как замороженная креоном птичья кость: сразу, безвозвратно.

Может быть, вот так и «включается» инстинкт самосохранения?

Стыдно должно быть — испугалась какого-то… панка.

Но все равно пячусь обратно к двери.

Ровно на три шага, потому что мужчина расслабленно, медленно и тягуче, словно у него в запасе еще три века жизни, поворачивается на пятках.

У него глаза — голубые, как у тех мертвецов в известном сериале.

Слишком яркие и слишком безразличные.

Куртка наброшена на голое тело, не застёгнута. На плоском сухом животе — пара косых шрамов, уже побелевших от времени. На худой груди — еще один, свежий, кровоточащий.

Переносица опухла под испачканным пластырем.

В уголке рта — засохшая кровь.

На щеке — темная тень синяка.

Он немного наклоняет голову к левому плечу, и темно-рыжие взъерошенные волосы рваными прядями падают на глаза до самого носа.

Я не могу сдержать испуганный вздох.

Господи, этому мальчишке лет двадцать — не больше. Что с ним случилось?! Кто его так?

— Пришла покаяться, грешница?

Он снова затягивается. Смакует дым, долго перекатывает его во рту, словно экзотическое лакомство. Выпускает тонкой струйкой. Выдыхает со стоном боли… и какого-то порочного удовольствия.

«Всевышний, прости грешника, ибо не ведает он, что творит…»

Идет прямо на меня.

Не могу пошевелиться.

Не могу дышать.

Как будто мало мне было мерзкого взгляда Островского, чтобы теперь цепенеть от страха перед этим… полоумным юным Дьяволом.

Стыдно должно быть, он же просто… мальчишка.

Он останавливается так близко, что я чувствую тяжелую абсентную полынь его дыхания.

— Ты нужна здесь только ей, детка, — тычет в сторону Девы Марии зажатой между пальцами сигаретой. — Христос, я слышал, родился глухим…

У него улыбка безумца.

На его правой щеке следы от тяжело перенесенной ветряной сыпи: россыпь маленьких впадин по коже. Я пытаюсь не смотреть, но это — единственное место на его лице, которое не разбито и не кровоточит.

А я до смерти боюсь крови.

Тем более, когда она так близко, что ее соленый, с привкусом железа запах уже въедается в ноздри и пробуждает желание бежать со всех ног.

— Тебе лучше уйти, — слышу свой голос, как будто в наш странный диалог вдруг вторгся кто-то третий.

— Потому что я пьяный? — Дьявол демонстративно хлещет их узкого горлышка и даже не морщится, когда крепкое спиртное

растекается по нижней губе. Это ведь спиртом — в свежую рану. Мне и помыслить о таком больно, а рыжему хоть бы что. — Всем нужен бог, детка. Особенно таким, как мы: кто приходит к нему под покровом ночи.

— Я — не такая как ты! — слишком громко.

Он еле заметно и снова с ленцой приподнимает бровь. Отклоняется, чтобы рассмотреть меня с ног до головы. Хочется съежиться под этим оценивающим взглядом. Он словно в душу, куда-то так глубоко, что становится почти физически больно.

— У тебя вид училки, которая проверяет тетрадки и, черкая ошибки красной пастой, мечтает, чтобы хулиган с задней парты отодрал ее в задницу в лаборатории по физике. Пришла покаяться в грязных помыслах?

Он вальяжно, как какой-то бог смерти из японской мифологии — с нашей разницей в росте и его худобой выглядит именно так — наклоняется к моему лицу, проводит по губам кончиком фильтра, и я понятия не имею, почему до сих пор не сбегаю.

Боюсь его до ужаса.

И… не могу отделаться от размытых образов школьной лаборатории, скрипучей парты, на которую меня усаживают вот эти грязные окровавленные пальцы.

Он точно Дьявол!

Он почти некрасив. На его жилистый живот и шрамы больно смотреть.

Его глаза словно выжигают все хорошее и светлое в душе.

Но он будит во мне то, о чем я не думала никогда в жизни. Чего в моей голове не могло бы появиться даже в те дни, когда я заболела тяжелый гриппом и несколько дней провалялась в бреду с температурой под сорок.

— Или, может… — продолжает издеваться Дьявол, осматривая идеально гладкие скамьи из темного дерева.

— Ты омерзителен, — нахожу силы на ответ и нечеловеческим усилием воли сбрасываю наваждение.

И когда мне начинает казаться, что в ответ на мое сопротивление он придумает очередную гадость, Дьявол пожимает плечами. На миг становясь совершенно нормальным, почти обычным мальчишкой своих лет. С немного вытянутым узким лицом и тонкими бесформенными губами. На такого девчонки точно не вешаются гроздьями, но…

Когда это странное мгновение проходит — он снова превращается в уродливого, но притягательного хищника, которому хочется отдаться на съедение. Лечь рядом, вытянуть шею и ждать, когда сделает больно.

Плевать, что он громко смеется, когда крещусь и по широкой дуге обхожу его, чтобы подойти к алтарю.

Это просто пьяный мальчишка.

А у меня просто нервы, страх и полное непонимание, что теперь будет с моей жизнью.

— Я бы тебя трахнул, — слышу в спину. — Где сама бы захотела. Хоть ты и страшненкая, и старовата.

Вот урод.

Прости меня, господи, за недостойные мысли.

Люди не становятся такими без причины.

Что-то ломает в них человечность, превращает в существ, которым плевать на всех, у которых за душой только черная пустота.