Предатели
Шрифт:
Пустые, как в фильме ужасов, глаза.
И еще один удар.
В висок на этот раз.
Я падаю и выключаюсь.
Глава 43: Анфиса
Я прихожу себя в маленькой закрытой комнате.
Голова раскалывается от боли: тупые удары чередуются с частыми острыми приступами, словно в меня вколачивают то кол, то кувалду.
Сажусь.
Несколько секунд пытаюсь подавить приступ рвоты, но в конце концов меня
Александра.
Осматриваюсь, как собака, ползая на корточках, потому что подняться просто не хватит сил.
Дочери нет.
Но эта комната мне хорошо знакома: она в подвале загородного дома Островского. Когда-то, после очередного приступа ревности, Марат притащил меня сюда за волосы и сказал, что если я не перестану «блядовать», то проведу здесь остаток жизни: на цепи и питаясь самой дешевой собачьей едой.
Я знала, что как бы безумно и бесчеловечно это не звучало — он на это способен.
Доползаю до двери из-под которой выбивается тусклая полоса света. Слабо, но насколько хватает сил, начинаю стучать и просить не трогать мою Александру. Звать на помощь бессмысленно: у Островского нет лишних сердобольных людей. Он как-то хвастался, что все его псы проходят проверку на «человечность». Мне не хватило смелости уточнить, как именно. Но даже самое ужасное, что бы я могла себе представить, наверняка было бы просто «цветочками».
Понятия не имею, сколько времени провожу вот так: стоя на коленях перед дверью, сбивая кулаки в кровь, а горло — в хрип. Но в конце концов, слышу шаги, лязг ключа в замочной скважине и перед моим носом оказываются начищенные до блеска мужские туфли.
— Где моя дочь? — осипшим от крика голосом, спрашиваю я.
Вместо ответа меня рывком и за шиворот, как котенка, ставят на ноги.
И пинками толкают к лестнице, придерживая за локоть, чтобы хоть как-то перебирала ногами.
Когда прохожу мимо окна, сквозь зашторенные окна замечаю оранжевую полосу рассвета.
Я провела здесь половину дня и всю ночь…
Когда-то давно, примерно через пару месяцев после того, как я убедилась в том, что беременна, Марат очень рано вернулся с работы. Был злым и взвинченным, и целый вечер только то и делал, что искал повод ко мне прицепиться. Я старалась вообще не попадаться ему на глаза, но в конечном итоге Островский сказал, что ему не нравится форма моей задницы и начал требовать, чтобы я «что-то с ней сделала».
Я сказала, что обязательно разучу пару безопасных во время беременности упражнений.
И он меня ударил.
Влепил затрещину, от которой потемнело в глазах, а во рту появился вкус соли и железа.
Тогда мне не хватило ума отмолчаться. Я полезла грудью вперед, пытаясь докопаться — за что?! И он ударил снова. И снова: ладонями по щекам, как истеричку.
После того случая я поняла, что Островскому не нужен повод, чтобы избить меня, унизить или просто отдать приказ отвезти куда-нибудь и сделать его вдовцом по экспресс-программе. Он всегда делал только то, что хотел.
Даже если бы я была идеальной, носила хиджаб и не поднимала
Так что, поднимаясь по лестнице в его комнату, я не чувствую страха за свою жизнь. Я готова принять побои, новые переломы и даже, возможно, смерть.
Я боюсь лишь одного.
Того, что эта тварь может сделать с моей дочерью.
Ведь теперь, когда Рэйн «сознался», чья она дочь, у Островского развязаны руки. Его прекрасный породистый щенок больше не той породы.
В комнате, куда меня заводят, плотно закрыты жалюзи, пахнет медикаментами и противно монотонно, но на разный лад, пикают огромные медицинские системы. На койке — совсем как из американских фильмов про врачей — опираясь на подушки, сидит Марат. Весь утыканный трубками, словно оживленная мумия. Вот только выглядит очень даже ничего как для человека, который провел в отключке не один день. Его состояние выдают только заметно полысевшая голова и впалые щеки. Но так он внушает еще больше ужаса.
Справа, вся в строгом и черном — Алекс.
Она бы еще нимб прикупила, чтобы все окружающие точно поверили в перевоплощение.
Она смотрит на меня снисходительно, словно знает мой приговор. Кстати, возможно, не только знает, но и принимала участие в его обсуждении.
— Анфиса, — нарочно протягивая мое имя, хрипло и немного глухо басит Островский.
Подзывает меня пальцем, а когда не двигаюсь в ответ, один из охранников толкает меня в спину. Если бы не страз за дочь, я бы нашла повод довести их, чтобы мне свернули шею до того, как начнется это неинтересное кино. Чтобы не доставлять Островскому и его «новой» старой жене повод радоваться моему унижению.
Не знаю, как Островский, а эту гадина точно не упустит минуту заслуженного триумфа.
Марат осматривает меня с ног до головы. Долго и как-то уж очень пристально.
Ведет головой — и Александра уже тут как тут: заботливо взбивает ему подушку, помогает сесть выше.
Я стараюсь сдержать смех, но позволяю себе легкую сочувствующую улыбку.
Для кого весь этот цирк?
— Рад, что ты, как послушная жена, прибежала по первому моему зову, — иронизирует Островский. Не очень в удовольствие, потому что в воздухе висит и чувствуется, как ему до чертиков хочется меня избить, и невозможность это сделать наверняка намного больнее, чем воткнутые в его умирающую тушу иглы. — Ничего, что я помог?
— Спасибо, твои шавки были очень любезны, когда били меня по голове, — тем же тоном отвечаю я.
Выть хочется, но нельзя.
Улыбайся, Анфиса, пусть он не думает, что все в этом мире вертится вокруг его вялого члена.
— Где моя дочь, Марат? — спрашиваю, как только нам всем надоедает корчить милую беседу. — Если ты хоть пальцем ее…
— То… что? — зло перебивает он. Пытается наклонится, но трубки держат у постели, словно марионетку. — Побежишь жаловаться любовнику? Этому борзому щенку, возомнившему, что меня можно поиметь и ничего не получить взамен?!