Предназначение
Шрифт:
И замолчал. Понял ли, догадался ли, что не услышат, не остановятся и не вернутся.
Улицу же с уходящими машинами закрыла серая, неясная и зыбкая тень. Медленно поплыла к нему и остановилась в трех шагах. Не скрывая досады, так не хотелось оставаться одному в этой звенящей пугающей неизвестности, и не очень любезным взглядом окинул то, что молча висело перед его глазами – длинный черный плащ, похожий на балахонистый, судейский и капюшон, закрывающий лицо до самого рта. Неведомым образом угадал, что и плащ и капюшон – женские. И лицо под капюшоном тоже женское. Неестественное белое.
Удивленно поднял брови.
– Не трудись, воин.
Голос мягкий, как речная волна, говоря поэтическим языком, на перекатах журчит.
– Все равно не угадаешь. Марана я. Иногда просто Марой зовут. Повелительница смерти. – Сказала просто, без излишнего пафоса и женского кокетства. И немного устало.
– Никогда бы не подумал. – Честно признался он. И полез пятерней к затылку.
– Почему это?
В голосе Мараны сквозили нотки обиды.
– На картинках ты старая и противная. Волосы седые, как войлок. Будто сроду не мыла. Нос крючком, а в руке коса. И прикид ломовой. Сплошные лохмотья. Брось, и ни один бомж не поднимет. Встречаются и того хуже….
Видно было, что Марана немного растерялась.
– Бывает, что и так прихожу. – Смущенно ответила она. На губах появилась легкая и немного виноватая улыбка.
– По настроению?
Спешить уже не куда, коль сама Марана пришла по его грешную душу. Можно и поболтать.
– А почему бы и нет. Женщина, с какой стороны не посмотри. Могу иногда себе позволить. Или ты иначе думаешь? – Охотно согласилась богиня, хотя он не сказал ни слова, а только подумал.
– Честно?
– А разве можно иначе? – Удивилась Марана. – Перед лицом то смерти?
– Ну, если так, то обалдеть можно. – Какой смысл лукавить. Проще ответить, как есть. И отмазка наготове. Крыша по сути дела не на месте. – Обалдеть, не встать.
Наглость вопиющая. Но иногда срабатывает.
Богиня слегка наклонила голову и в прищур смотрела на него, пытаясь вникнуть в тайный смысл его слов. Но, очевидно, его взгляд показался Маране яснее его слов. И она снова улыбнулась.
– Значит, ты воин, не страшишься смерти? – Спросила она, и приблизилась к нему еще на шаг.
– Я похож на идиота? – Обиделся он. – Но если честно признаться, даже испугаться не успел. А сейчас уж что ее бояться? В смысле тебя. Теперь уж точно твой. Со всеми потрохами. С руками и ногами. Или с тем, что осталось. Как такой красоте отказать? Веди, куда надо. По дороге не рвану.
Капюшон упал на лицо Мараны. Тень колыхнулась, как под легким дуновением ветерка, теряя свои очертания. И теперь он уже по настоящему испугался. Куда он, такой? Без тела без…
– Эй, эй… подруга. Куда же ты? А я?
Но тень успокоилась, капюшон снова упал с головы, открывая лицо богини.
– Твой мир, воин…
– Олегом меня зовут. – Прервал
– Твой мир давно отказался, воин, - Продолжила она, медленно и устало, словно не расслышав его слов. – Давно отказался от нас, старых богов. Теперь только Единый волен в вашей жизни и смерти. И мы оставили его. Лишь изредка мы заглядываем сюда, чтобы вспомнить молодость мира. И свою молодость. Ушли мы, и затерялась Книга Мертвых, в коей каждому было определено начало жизни и ее конец. А вместе с ней ушло и то, что заставляло людей ценить жизнь, дорожить каждым прожитым днем. И уважать смерть.
– А разве сейчас не так же? Или в ваше время люди не убивали друг друга, не резали за углом в разбоях, не замерзали зимой по пьяному делу? Или не обмирают от страха, узнав диагноз от врача?
– У тебя будет еще возможность, воин, самому ответить на этот вопрос. – Властным движением руки богиня прервала его, не дав договорить. – Я как раз проходила мимо, когда заметила, что твоя растерянная душа висит над местом гибели….
– Так уж и растерянная. – Не очень любезно проворчал он, немного растерявшись. – Хотел бы я посмотреть на того, кто чисто филосовски разглядывал бы свое мертвое тело и не удивлялся. А я, между нами девушками говоря, только жить начал. Тридцати еще не стукнуло.
– Вот и я к тому же. Смотрю, стоит. Молодым молодехонек. Душа светлая. В грязи перемазаться не успела. Прошла бы мимо, насмотрелась на таких за свою жизнь, да сестрица моя, Макошь, окликнула. Нитка твоя в ее руках дрогнула, да не оборвалась. А самой ей от веретешка не убежать, от дела не оторваться. Остановится веретено, свету белого не взвидишь.
Марана, говоря это, старела и чернела прямо на глазах. Лицо ссохлось и покрылось густой сетью морщин. Губы выцвели и стянулись в узкую, дряблую щель.
А он, глядя на ее преображение, чувствовал, что медленно и уверенно сходит с ума. Марана… Макошь… Словно в сказку угодил. А поскольку окончательно дохлый, довольно страшненькую.
– Ну, не такой уж дохлый. – Криво, словно преодолевая чье-то сопротивление, усмехнулась Марана. Лицо ее медленно разглаживалось.
– А я слышал, что ты под ее окном стоишь и ждешь, когда из ее руки нитки посыплются. Или уснет. – Решился высказать ей свои сомнения. Спешить не куда. Время есть. Можно и поболтать.
И снова ее лицо, так и не успев разгладиться, почернело.
– Вот же славу себе какую добыла. – Старческим дребезжащим голоском проскрипела она. – Наговорят же такого. А я ни сном, духом. Подбираю то, что сестрица Макошь теряет, и к месту пристраиваю. Сама и пальцем не пошевелю.
Помолчала о чем – то раздумывая и нерешительно спросила.
– Может мне рассерчать?
Тень вокруг плаща богини стала настолько густой, что в ней потерялась и сама Марана.
– Вот уж на кого грешить надо, так это на сестрицу мою Макошь. Сидит, колода, сиднем день-деньской и не пошевелится, чтобы посмотреть, что у нее в печи чугунок с кашей сидит. Спохватится, соскочит, а нитки из рук так и посыплются, так и сыплются. А то к окошку кинется, Велеса своего поджидая. Тут уж не только нитки, веретено укатится, да так, что днем с огнем ищи, не отыщешь. А я ходи и подбирай за ней.