Предостережение
Шрифт:
Хочу особо подчеркнуть одну очень важную, принципиальную особенность тех первых перестроечных лет: началось широкое экономическое экспериментирование, начались поиски наиболее оптимальных экономических рычагов управления народным хозяйством. Именно в то время на заводах внедрялись разные модели хозрасчета, начался переход на самофинансирование, шло освоение новых экономических нормативов.
Далеко не все эти эксперименты приносили полный успех. Некоторые из них давали лишь частичную отдачу, другие и вовсе входили в противоречие с реальной жизнью. Но важна сама тенденция: страна широким фронтом двинулась вперед, нащупывая не в кабинетах, а непосредственно в сфере производства новые пути, наиболее рациональные экономические варианты. Экспериментирование в локальных
В те годы мы вообще начали во многом по-новому смотреть на привычные, за десятилетия сложившиеся стереотипы. Это, в частности, касалось и такого краеугольного принципа нашей экономики, как планирование.
Из истории хорошо известно, что система плановой экономики обладает большими преимуществами, позволяя сосредоточивать огромные силы и средства на решении важнейших, ключевых, общенациональных задач. Сразу оговорюсь, что система планирования, или крупномасштабных государственных программ, — вовсе не есть свойство, присущее исключительно социалистической экономике, о чем запальчиво твердят некоторые политики и экономисты разных рангов. Планирование подобных программ принято во всех развитых странах мира. В Соединенных Штатах Америки, например, одним из самых впечатляющих примеров такого рода служат государственные программы развития электронной промышленности, НАСА и СОИ — стратегической оборонной инициативы. Я уж не говорю о программах социального характера, по борьбе с наркобизнесом и так далее.
В истории нашей страны тоже немало достижений, блестяще доказывающих преимущества государственного планирования. Так было в период индустриализации в 30-е годы. Примером служат освоение космического пространства в 50—60-е годы, формирование западно-сибирского нефтегазового комплекса мирового значения в 60—70-е годы. Ни один разумный человек не может отрицать великой пользы планового воздействия на экономику. И попытки опорочить систему планирования, безусловно, носят весьма и весьма злокозненный характер. Скажу больше: плановая экономика, в крупных масштабах впервые апробированная в СССР, стала достижением общечеловеческого значения, этот принцип управления процессами развития используют ныне во всем мире. Так же, как, кстати говоря, и созданную у нас государственную систему социальной защиты трудящихся.
Однако командно-административные методы во многом извратили принципы плановой экономики. Сверху планировать стали не целевые программы, не главные направления развития, а буквально все и вся— вплоть до стопроцентного распределения ресурсов и заработной платы. Экономика оказалась стиснутой бесчисленными инструкциями, начала задыхаться.
После 1985 года это мы поняли очень быстро, наметив исправить создавшееся положение: освободить народное хозяйство от мелочной опеки центра, постепенно снизить долю государственного планирования до разумных пределов, а самому планированию вернуть его первозданную сущность, которая заключается в крупномасштабном маневрировании материальными, финансовыми и трудовыми ресурсами ради интересов общества в целом. Ведь, образно говоря, централизованное планирование в его истинном понимании можно уподобить творчеству архитектора, создающего проект здания. А уж какие использовать для сооружения механизмы и методы работ — это забота самих строителей.
Разумеется, при такой постановке вопроса централизованное планирование становится делом не узкотехническим, а тесно связанным с политическими решениями, принимаемыми руководством по поручению съездов Советов или правящей партии.
Но противники социализма объявили вышеназванные извращения планирования неизбежным атрибутом социалистического строя и поставили своей целью до основания разрушить плановую систему ради абсолютной экономической свободы, которой, разумеется, нет нигде в мире.
И еще об одном рухнувшем старом стереотипе хочется мне здесь сказать — о ложно понимавшейся социальной справедливости, которая на деле нередко оборачивалась
Помню, мы особенно тщательно обсуждали этот вопрос на Политбюро в дни подготовки к XXVII съезду КПСС: какова сама суть понятия социальной справедливости? И коллективный ответ заметно отличался от прежнего уравнительного значения этого понятия. Да, суть социальной справедливости заключена в известной формуле — каждому по количеству и качеству труда. Однако такое определение является все же недостаточным. Его необходимо дополнить правом коллектива распоряжаться произведенной продукцией и доходами от собственности, если эта собственность заработана своим честным трудом.
Этот отход от прежних уравнительных тенденций был делом принципиальным, он тоже был обращен в завтрашний день, открывал простор для инициативных людей. Свершилось главное: высокий трудовой заработок был реабилитирован в глазах общества. Остальное — дело «техники»: предстояло разработать наиболее справедливые налоговые уложения и так далее.
И снова приходится с горечью говорить о том, что этот важный, принципиальный сдвиг, определявший общую стратегию перестройки, был попросту проигнорирован новыми политическими силами, вышедшими на общественную арену с целью захвата власти. Они ломились в распахнутые двери, приписывали Компартии старую трактовку социальной справедливости. А в противовес выдвигали под флагом дифференциации доходов, идею расслоения на бедных и богатых. Появились даже публикации о том, что, мол, в любой популяции, в том числе и в человеческой, активными являются всего лишь четыре процента особей, а остальные — только «биологическая масса», долженствующая обслуживать наиболее предприимчивых. И если этим четырем процентам станет совсем хорошо, то и остальным будет все-таки лучше.
Короче говоря, предлагалось вернуть в храм менял и фарисеев. И это социальная справедливость? То, чего хотел народ от перестройки? Идеологи такого рода изменений, постепенно вытеснивших первоначальную экономическую стратегию, в итоге привели страну к хозяйственному краху. Они не спросили у народа, желает ли он торжества менял и фарисеев.
Конечно, успех экономической реформы был невозможен без изменений отношений собственности и форм хозяйствования. Огосударствленная экономика сковывала инициативу людей, не позволяла задействовать в полную силу такой мощный рычаг роста производства, как интерес различных профессиональных групп и социальных слоев. Конечно, отношения собственности необходимо было менять!
И в полном соответствии с замыслом перестройки КПСС выдвинула лозунг о совершенствовании социалистических производственных отношений, разнообразии реализации форм социалистической собственности. Он предусматривал широкое развитие кооперативной, арендной, акционерной и других форм коллективной собственности. Читатели хорошо помнят, что этот лозунг не остался на бумаге, а быстро начал воплощаться в жизнь. Например, уже весной 1988 года был принят закон о кооперации. В данном случае я опять-таки не вдаюсь в оценку этого недостаточно продуманного закона и его последствий. Здесь важно установить другое — страна реально встала на путь разгосударствления экономики.
Однако и в вопросе разгосударствления собственности не обошлось без странных и загадочных «перерождений». Я уже писал о том, что в праворадикальных средствах массовой информации официально выдвинутый Горбачевым принцип о «разнообразии форм реализации социалистической собственности» трансформировался в призыв к «разнообразию форм собственности», а это в корне меняло саму политику. Поразительно, Генеральный секретарь ЦК КПСС, державший в ту пору в своих руках главные идеологические нити, ни разу не отреагировал на постепенное извращение выдвинутого партией лозунга разгосударствления. Ведь это уже была смена вех в развитии общества. Проблему разгосударствления во многом свели к приватизации, иными словами, к передаче средств производства в частную собственность;