Предполагаем жить
Шрифт:
– Не надо меня увозить!! – закричал молодой человек, пытаясь вырваться. – Я не хочу в темноту! Помогите! Я ничего плохого не делал! Помогите! – казалось, тщетно взывал он.
Но помощь была уже рядом. Высокий седовласый мужчина спешил к нему, еще издали успокаивая:
– Все в порядке, Илья. Все в порядке… Отпустите! – приказал он ох ранникам.
Его послушались. Молодой человек стоял босой, растерянный.
– Жарко? – сочувственно улыбнулся седовласый мужчина. – Пойдем те, я вас холодненьким угощу, – дружелюбно предложил он.
Но
– Нет, нет… Спасибо. Я пойду. Мне пора. Просто на улице жарко, и я зашел сюда. Извините. Спасибо вам.
Он обулся и быстро пошел к выходу. На него глядели: охранники – недоуменно, посетители – с улыбкой, седовласый мужчина – сокрушенно вздыхая.
Молодой человек вышел.
– Кто это? – спросил один из охранников.
– Зрительная память у вас плохая, – резко ответил седовласый. – Не профессиональная. Розыскные сообщения шли, по телевизору показывали.
– А меня спрашиваете: "Кто такой?" Хабаров!
И лишь тогда охранники начали вспоминать:
– Хабаров? Это какой в мэры идет?
– Нет. У того черная борода, он – мордатый. А этот моложе.
– Значит, того пугали, чтобы не лез. А может, мамашу. Сынок есть сынок. Самое больное, – вздыхали вослед.
Это действительно был младший сын известной в городе семьи
Хабаровых, в которой глава семейства – знаменитый врач, а жена его – владелица хлебозавода, магазинов и прочего.
И в самом деле, по телевизору несколько раз показывали портрет этого молодого человека, и появились розыскные сообщения. Но потом все утихло. То ли его, как нынче говорят, похитили и требовали выкуп у небедной семьи. То ли сам куда убежал: дело-то молодое, дурное. А может, и вправду политика: выборы осенью, старший брат в мэры идет.
Все это знал седовласый мужчина – начальник безопасности банка, который по картинке на мониторе сразу угадал молодого человека и поспешил на помощь ему. По-человечески сочувствуя и по-отцовски горюя, вернувшись в свой кабинет и недолго подумав, он все же позвонил своему коллеге из хабаровского концерна, бывшему сослуживцу, и успел лишь два слова сказать, как собеседник перебил его: "Где он? Ищем. Он из больницы ушел. Сейчас будем. Может, не ушел? Придержать бы… Не дай бог…"
Глава II
ТЬМА КРОМЕШНАЯ, ИЛИ УДАР МОЛНИИ
Об этом говорил весь город: у Хабаровой пропал младший сын – Илья.
По телевизору объявляли. А рассказывали всякое, порой страшное.
"Требуют за сына выкуп, миллион долларов". "Отрезали палец, прислали матери и пригрозили, что каждую неделю будут отрезать по одному.
Чтобы поспешала…" Говорили про чеченцев, грешили на них: мол, схватили и увезли в Чечню, теперь попробуй найди. А еще про азербайджанцев. Их тоже в городе было немало. Все рынки у них в руках. Хабарова, по слухам, на самый большой, Центральный, замахнулась. Вот ей и ответили. И никуда никого увозить не надо.
Подвалы рынка – целый
Разговоров по городу ходило много. Но всей правды не знал никто, даже сам Илья Хабаров, которого действительно украли, держали взаперти, потом освободили – также неожиданно.
Когда теперь вот, в банке, его ухватили крепкие руки охранников, он сразу все вспомнил и был испуган до ужаса, холодного, почти бесчувственного. И, очутившись на воле, на жаркой и людной улице, он словно вновь пережил миг освобожденья, дневной яркий свет, тепло всепроникающее, небо – все, чем жил, но не ведал и понял цену, лишь потеряв и вновь обретя. Но вначале была тьма кромешная.
Было темно и тихо. Тьма кромешная и глухая тишина.
Это не могло быть явью, потому что явь была иной: летний город в зелени, шумная улица с гулом машин, говором людей – обычная жизнь.
И вдруг: непроглядная темь и мертвая тишина. Словно тяжкий сон или больной морок. Молодой, здоровый шел по улице, а теперь…
Темнота густая и вязкая. Тишина глухая. И вовсе не сон. Жесткое низкое ложе. Глаза вроде целые, открываются и закрываются веки, но ничего не видят. Один лишь мрак. Шевелятся руки и ноги, и нигде боли нет. Рядом – на ощупь шершавый бетонный пол. Сел. И ничего не случилось. С опаской попробовал встать. Сначала на четвереньки, потом осторожно выпрямился. Получилось.
Может, ослеп? Но тогда уж заодно и оглох, коли вокруг – ни звука.
Он постоял, осторожно шагнул вперед, вытянув руки. Еще один шаг, а потом назад, к жесткому деревянному ложу, на котором очнулся. Сел и снова не мог понять, где он и что с ним. Так бывает порой после хорошей пьянки, когда очнешься и не поймешь, куда попал. Но никакой пьянки не было. Да еще эта тишина и тьма непроглядная. Может быть, это смерть? Шел-шел и умер. Всякое бывает. Но мертвые – не ходят.
Вспомнилось некстати: говорила мать о том, что нужно выкупить на городском кладбище место, где похоронена бабушка. Сделать семейный склеп с часовенкой. Может, он и попал в тот самый склеп первым поселенцем, которого живьем схоронили.
– Люди!! – закричал он что было мочи. – Помогите!! Люди!! Помогите!!
– кричал и кричал он. – Люди!!
Ответа не было. И даже эха не было в тишине вязкой, глухой.
Потихоньку, с опаской, сначала на четвереньках, он пробирался по шершавому полу, пока не уткнулся в стену. Потом – в другую, в третью, в четвертую. Двигался: шел и полз, поднимал руки и даже пытался подпрыгнуть, передвигаясь вдоль стен, ощупывал их, обнюхивал по-собачьи, стучал кулаком. Пока не понял отчетливо: в этом помещении нет выхода: сплошные бетонные стены, такой же пол.