Предпоследний выход
Шрифт:
– Молодец, мой братишка, – снова вслух думал кратковременный посетитель чужой страны, – давным-давно женился и внука имеет, смышлёныша. И поговорить есть, с кем. А я балакаю сам с собой. Близкий человек. Единственный и неповторимый. А эти негодяи из учреждения, выдающее государственное пособие, остроумцы, догадались, что подарить. Друга.
Снова зазудилось у основания ладони. Любомир дотронулся до него пальцем. Ладонь высветлилась, но никто не возник.
– Не надо ругаться, – послышалось оттуда, – если чего невтерпёж и доподлинно станет угодным, так и скажи. Без дураков. Прости. Не подумай, что я ругаюсь, я по-дружески выражаюсь.
Голос не столь грубый, но и не слишком ласковый, незаметно, чтоб учтивый, скорее, непокорный, нетребовательный, ничего не просящий и не укоризненный,
– Чем тебя выключить? – спросил владелец прибора, вспомнив давешнее желание, произошедшее рано утром в удобной кроватке дома.
Свет на ладони погас.
«Ну вот, обиделся», – про себя вымолвил обладатель словесного существа, но вслух не обмолвился, посему «ладонеглядка» не отвечал и на мысленное суждение. Или тоже произвёл про себя собственное независимое воззрение по поводу владельца.
«И женщины тут не женщины, а чёрт знает что. – Ни с того, ни с сего подумал Ятин, твёрдо не желая с кем-либо знакомиться в блестящей стране. Осерчал, что ли чуть-чуть из-за ощущения сиротливости и чужаковатости, вместе взятыми. – Правильно говорят: вумен. Угу. Вумен и есть». А затем повторил про себя замечание ладонеглядки и друга: «не ругайся».
Шествие, между тем, удалялось. Вслед за ним клубился эдакий смерчик и ловко засасывал в себя весь праздничный мусор. Любомир всё-таки не спешил немедленно отбывать на высоколётную стоянку. Потоптаться что ли чуть-чуть по стране, дальше и противоположнее которой нет на великом круге земном? Хоть след оставить. А то ведь и рассказать не о чем будет. Правда, рассказывать-то некому. Пока некому. А вдруг ещё поменяется ход судьбы в грядущей стране. Возможно, здесь. За углом.
Он прошёлся по новому для себя подобию улицы, без обусловленного намерения, и без любопытства оглядывал блестящее содержимое блестящего пространства. Прогулялся по иному окружению, по третьему…
Потоптался вдоль и поперёк, поглядел под ноги свои, чтоб следы увидать. Ан нет, во мгновение ока, будто из-под земли, чудесным образом возникали чистильщики и тщательно их замётывали. Да-с. А вумен? Где оно? Вумен, впрочем, при переводе на обычный язык, действительно женского рода. Не без привлекательности. Ятин немного повеселел от неожиданного поворота чувств. И огляделся, чтобы в том убедиться. Но ласковое будущее, опережающее ход холостяцкой судьбы, не обнаружилось. Навстречу двигалось невероятное по назойливости и яркости пригласительное устройство, затмевая собой все иные виды. «Вот, ваша долгожданная судьба, – гласило сооружение, – вот, постоянно вами искомое. Глядите прямо перед собой: вот, любимый вами подарок почти ваш. Глядите и соглашайтесь. Вся самая наизамечательнейшая продукция, всегда вам необходимая, вообще всё наилучшее – изготовлено из чистейшего и неповторимого пингвиньего жира! Наши пингвозаводы нового поколения обещают вам превосходное американское качество»…
А вот и спасительное передвижное устройство. Ладно, пусть и оно изготовлено из продукции пингвозаводов. Садимся. Покидаем Антаркти-да-Америку. Поехали.
Глава 5. Высоколёт-2.
Когда высоколёт, наконец, поднялся и лёг в равномерное движение с бешеной скоростью на жуткой высоте, Любомир Надеевич удовлетворённо расширил оболочки глаз, ощущая обычный собственный вес. Он медленно и полно вздохнул, одновременно положительно оценивая способность выносить неприятное чувство нарастания веса тела при взятии высоты и скорости, и тотчас без остатка оправился от натуженного переживания тягостных дум. Одновременно прошла и недавняя резь в глазах из-за вездесущего блеска в только что оставленном пространстве. Но, довольный собою, путник летательного снаряда, всё-таки, потёр кулачками глаза, внутренне потянулся, зевнул, и, чтобы скоротать ничегонеделание в высоколёте, настроился на ловлю в памяти отдельных знаний о давно минувших днях.
Любомир Надеевич Ятин – человек
Битва, о которой не позволено забывать никогда каждому из новых поколений, проистекала с немалыми потерями в царстве естества, доведённом искусным человечеством до отчаяния. Естество первым и приступило к беспощадной сечи. Ведь его основное оружие – самопожертвование. Действительно, более беспощадного оружия не сыскать. Дикая жизнь целиком, словно по единому сговору или, подчиняясь высшему намерению, решительно впала в неизлечимые, изобретённые собой болезни. Единожды заболевают все: звери, птицы, рыбы, насекомые, растения. Даже вирусы хворают. И заражают домашний животный мир вместе с посевами и посадками. Заражаются и люди. Что делать? Человечество спешно пытается изобрести спасительные противоядия. А число болезней повышается на опережение. Без конца и края. Невозможно людям догнать и обогнать их ненасытный голод. Казалось бы, – всё, жизни грозит неминуемый конец. Земная жизнь обречена, и вот-вот остановится в одночасье да пропадёт навсегда, не оставив ни единого здорового семени.
Война есть война, а её, как известно, без выживания не бывает. Она и заставляет выживать. Так, видимо, повелось на земле. И единственным спасением от неминучего вымирания для дикого живого сообщества стала невиданная до того плодовитость. Если с немалым натиском росла смертность от недугов, то ей противостоял много больший натиск плодовитости. А что касается, так называемой, «цивилизации», которой-то и была объявлена столь самобытная брань со стороны природы, та охотно встречает вообще любую войну. Устройство продвинутой земной человеческой жизни таково. Оно принимает битву не по принуждению, а больше с нескрываемой предрасположенностью. Иначе не умеет. «Гражданственное устройство жизнедеятельности» и произвелось-то, пожалуй, от войны, несмотря на то, что не весь учёный люд поддерживает нашу догадку. Гражданственное, оно же и военное. Гражданина и воина там отличить-то невозможно. А свидетельство выдвинутого предположения видно из того, как защищается продвинутое просвещённое человечество. Лучшее из противоядий, им изобретённых – уничтожение. И действует наверняка.
Уничтожение. Вот и пошла-поехала самая надёжная защита от проникновения в «гражданоско-военное общество» всей дикой порчи. Двинулось предохранение себя со всею совокупностью мирового порядка. Подчистую забивается заражённый домашний животный мир, полностью выжигаются отравленные поля, огороды, сады. Прежние накопления продовольствия тщательно охраняются и подлежат жёсткой делёжке меж человечества. И настроения многих людей всё сильнее склоняются к борьбе. Плодятся и ширятся слишком рьяные борцы вообще со всякой дикостью. Они сражаются даже с мало-мальски замеченными её проявлениями. Бросают последние запасы собственных и чужих сил на уничтожение любых диких носителей всякой убийственной хвори. Самозабвенно. И долго, долго, долго.
Так, после истребления подпорченной домашней живности началось всеобъемлющее изничтожение заболевшего дикого мира животных и растений. А с его стороны продолжается возрастание количества болезней и возрастание плодовитости. Самопожертвование и выживание. Явный вызов человечеству невиданным устрашением. Оно-то и удивляет даже непревзойдённо рьяных сторонников насилия над дикостью. Человечество, состоящее из врагов застоя и косности, иначе говоря, продвинутое в просвещении и в страсти к свободе, объединяется в пределах земного шара уже ради одной и единственной цели: все и вся – на борьбу с новым видом всеобъемлющего устрашения. Вместе с тем, понятно: победить столь же общеземного устрашителя означает один и единственный выбор: уничтожить дикость всю, без остатка. Под корень. К чёртовой матери. Благо, имеются незаражённые семена, незараженные яйца птиц и незаражённый новорожденный домашний скот. Из сохранённого материала есть надежда возобновить всеобщее продовольственное дело. А дикую природу как главного врага необходимо победить раз и навсегда.