Преемник
Шрифт:
Кто-то шарахнулся с дороги и потом испуганно поздоровался — уже из-за спины. Она шагала по коридорам, лицо её было бесстрастным, а в душе сшиблись и сцепились клубком паника, стыд, трусливое желание бежать, малодушная боязнь упрёков — и некое чувство, которого она долго не могла распознать, а распознав, не поверила.
Она хотела его видеть. Она должна была его видеть, потому что долгими бессонными ночами ей не раз являлась мысль о его смерти. В бреду она почти желала этой смерти — и теперь радовалась, что её чёрные помыслы не навредили ему, что он
Она подошла к дверям библиотеки. Отступила, вернулась; каменные лица с барельефов смотрели в пространство такими же, как у неё, отрешёнными глазами. Поклонился встречный студент; замешкался, будто желая о чём-то спросить — и сразу же ретировался. Пусто. Никого нет.
Дверь открывалась без скрипа.
Ей показалось, что библиотека пуста; под окном вылизывал шкуру поджарый кот-мышелов. Покосился на Торию жёлтым глазом; вернулся к своему занятию.
Она испытала мгновенное облегчение — и тогда за ближайшим высоким стеллажом кто-то пошевелился и вздохнул.
Она подавила желание бежать. Постояла, медленно, как по тонкому льду, сделала один шаг и другой.
Он сидел у подножия стремянки — на полу. Книги громоздились перед ним стопкой; Тория видела только вытянутую ногу с потёртой подмёткой сапога, опущенные плечи да закрывающие лицо светлые волосы.
Тория беззвучно вскрикнула. Эгерт. Он сидел, как сидел обычно Эгерт — та же поза, те же падающие на глаза светлые пряди…
Дыхание её сбилось. Тот, что сидел на полу, услышал присутствие другого человека и поднял голову.
Из-под светлых волос в лицо Тории глянул отрешёнными прозрачными глазами молодой Фагирра.
Посыпались с полки опрокинутые книги. Крича — и по-прежнему немо — она прорвалась сквозь заступившие дорогу стеллажи; зажимая рот рукой, вышла из Университета и почти бегом поспешила домой. С прокушенной ладони капала кровь.
В тот же день, поспешно собрав Алану и ничего не понимающую няньку, госпожа Тория Солль отбыла в загородный дом.
Над подмостками южан пузырился линялый навес. Зрители стояли подковой, время от времени взрывался утробный смех; затесавшись в самую гущу, я обречённо смотрела одну пьесу за другой.
Хаар перегибал палку. Ежесекундно желая ублажить самого непритязательного зрителя, он шёл порой на совершеннейшие пошлости; в одном из фарсов на сцену выносили настоящее дерьмо на лопате — а после диалога, состоящего сплошь из крепких словечек, опрокидывали благоухающую кучу на лысую голову придурковатого комика.
Толпа хохотала от пуза. Тут и там шныряли карманники, так что узелок с пожитками приходилось крепко прижимать к груди. Уши мои горели от стыда — не то за себя, не то за Хаара, не то за лысого комика; это ненадолго, говорила я себе. Скоро вернётся Луар…
Денег у меня почти совсем не осталось. Честно говоря, лучше бы мне было наняться в трактир служанкой. Никто не вспомнит, что после отъезда Флобастера я оказалась ни с чем; никто не вспомнит, что в труппу Хаара меня занесло не от хорошей жизни… Скажут —
Двойное предательство. Уж лучше служанкой в трактир…
Но мысль о трактире вызывала во мне какой-то мистический страх. Сразу вспоминались слова Флобастера — «всю жизнь будешь мыть заплёванный пол и выслушивать брань»…
Я передёрнулась, как от холода. Толпа вокруг значительно поредела — фарс сменился какой-то драмой, донельзя скучной, Хаар не умеет ставить драмы, вот почему он их так не любит…
Потом я поняла, что меня заметили. За занавеской — в том самом месте, где обычно бывает дырочка — обнаружилось некое движение; мне показалось, что я вижу даже мигающий в прорехе глаз. Глядели из-за фанерного дерева посреди сцены, да и сами персонажи в перерывах между репликами бросали на меня косые ревнивые взгляды. Тот самый перемазанный дерьмом комик, старуха с неожиданно звонким детским голоском, герой-любовник с круглым как барабан лицом и масляным взглядом, героиня, красивая дамочка с капризно оттопыренными губками…
Мои будущие спутники. С ними жить под одной крышей, с ними делить хлеб и вино, деньги, ругань…
У южан очень большая труппа. Человек десять, не меньше. Вряд ли они обрадуются пришелице, чужачке, конкурентке…
Представление закончилось. Зазвенела, наполняясь, тарелка; я невольно вытянула шею, подсчитывая чужой доход. Не тарелка, а целый тазик, и доверху полный — мы обычно столько не собирали. Хаар знает, как угодить публике. Публика глупа.
Зрители потянулись прочь — и мне захотелось уйти тоже. Я уже сделала несколько шагов, когда хваткая как коготь лапа Хаара цапнула меня за плечо:
— А, любезный талант… Расцветающий талант нашёл наконец, где пустить корешки… Так, милая? Или ты попросту гуляешь?
Длинный рот его улыбался, а глаза оставались серьёзными — цепкими и томными одновременно. Подбородок, тщательно выскобленный бритвой, покрыт был несводимыми чёрными точками. От Хаара пахло пудрой и дорогим одеколоном; предположение о том, что я «гуляю», было чистой воды лицемерием — ему давно уже донесли, что труппа Флобастера покинула город.
— Как тебе спектакль? — в голосе его скользнули покровительственные нотки. Он будто радовался за меня — как же, наконец-то сподобилась поглядеть на настоящее искусство…
Я не нашла в себе сил хвалить зрелище — а ругать побоялась.
— Господин Хаар не собирается в дорогу? — ответила я вопросом на вопрос. Он хмыкнул:
— Тебя это заботит? Не волнуйся, труппа Хаара не испытывает в дороге ни лишений, ни нужды… Впрочем, я намерен пробыть здесь ещё несколько недель.
Он привычно говорил «я», а не «мы». Он постоянно наслаждался собственным здесь присутствием; я с нежностью вспомнила Флобастера — а тиран же был… скупердяй… самодур…
Хаар понимающе шлёпнул ладонью по моему узелку с пожитками. Крепко взял меня за локоть.