Прелести лета

Попов Валерий Фёдорович

– Ат-тличные черви!
– вскричал я.

На обрыв взошла чудесная девушка в короткой юбке и, лихо махнув двумя руками, выплеснула ведро с помоями - картофельные очистки повисли у нас на ушах, как ряд сцепившихся "восьмерок", считающихся, как я где-то слыхал, символом совершенства.

– Все! Хватит!
– Никита заорал и стал карабкаться из оврага.

У катера я задержался чуть-чуть: Лепесткова чертила мне на папиросной пачке, как можно достичь зверосовхоза водным путем.

– Скоро ты?
– Никита метался по палубе.

– Отстань, зудень!
– сказала

Лепесткова, глянув на него.

Никита вздрогнул, поняв, что это слово прилипло к нему уже навсегда.

7

– Ногу у нас украли!
– снова запричитал Никита, выруливая за буй.

– Нет, - опять внес я поправку.
– Улетела она.

– Как улетела?

Я лишь вздохнул. Никита встряхнул перед собой карту, показывая, что отныне намерен доверять только ей... всяческие фата-морганы должны уйти, как туман. Лишь строгие научные данные...

– Вот!
– Он уставился в карту.
– Примерно... через десять миль будет Погост... В смысле, - спохватившись, добавил, - большое рыбацкое село. Там, - блаженно потянулся он, - в баньке помоемся... выпьем!
– Он сладко зажмурился.

– Было, - меланхолично произнес я.

– Что было?
– вскричал он.

– Село. Большое, рыбацкое, - ещe более кротко добавил я.

– Когда?
– он заходился яростью.

– Только что.

– Это!..
– Он не находил слов, чтобы заклеймить то, что мы только что с ним покинули... Уж во всяком случае - не село.

А где "то" село? Вокруг было тихо, пусто.

– Смотри ты в карту, - миролюбиво произнес он.

Я глянул. Мы с ним вздохнули. Работая на наших верфях с первым допуском секретности, мы знали (как, впрочем, и все), что населенные пункты на наших картах, с целью конспирации, всегда ставятся со сдвигом - чтобы враг в них не попал. Враг в них и не попадет. Зато мы - попали, но уходим, не поверив реальности... предпочтя заведомо ложную карту. Ярость Никиты грызла теперь пустоту. Ни домика, ни даже лодки! Берега загажены проходящими тут иногда плотами с лесом - прокисшие сучья в застое у берегов, кора, топляки черные, полузатонувшие, похожие на крокодилов.

Мы шли по карте. Но, увы, не по жизни!

Помню, как грустно шутил наш Игорек, стоя с нами у штурвала:

– Береги, Валерик, берег реки!

Да. Этот берег стоило бы поберечь!

Грустный пейзаж! Поругана не только природа, но уже и та техника, что порушила природу. Вмешались, изгадили и бросили. Ржавая узкоколейка вдоль берега разломана, торчат рельсы, лежит опрокинутая платформа. Погуляли!

Разруха смотрела на нас мрачно: приехали тут! Все вокруг сломано, а эти вдруг ездят! И наше железо поддалось - послышался гулкий стук, заколотило в трюме. Мы кинулись туда. Игольчатый подшипник, поставленный Колей-Толей, взорвался изнутри блестящими иглами, рассыпавшимися по трюму. Вал, освободившись, стучал в дно. Горячий привет от Коли-Толи: "Что - далеко уехали без меня?" Ещe один укор Никите, что ради карты бросил живую жизнь... при всей еe омерзительности. Мы прошли немножко по инерции и встали. И главное - выехали на широкий мрачный разлив, где и течения не ощущалось. Я робко надеялся, что течением нас отнесет понемногу

обратно, но, кажется, и течение здесь умерло.

Только торчали из воды голые черные стволы... затопленный лес, погубленный водой... да и вода с торчащими пиками гляделась скорбно.

Между тем уверенно вечерело. Не только пространство, но и время тут убито? Что за обрезок дня? Похоже, что для нас начался он не рано... и "солнечная лестница" знаменовала собой не начало, а середину, а может быть, и конец дня. Неспокойно было - словно бы это лично мы повредили и пространство, и время. Не все, может, именно мы, но в принципе - мы, люди, покурочили всe. Катер остановился. Всё... Полная безжизненность! Приплыли.

Я огляделся. Даже птица досюда не долетит!

– Все-таки мое село было лучше, чем твое село!
– не удержался я.

– Ну конечно, я бездарь! Что я могу создать!
– усмехнулся Никита.

– Нет... ну что-то в этом есть!
– Со всем доступным мне энтузиазмом я оглядел этот вакуум. Да-а... Кроме скомканной карты в рубке, никаких других радостей не видать.

– Нет - ну села тут вообще есть, - кивая на карту, произнес я.
– Вот Мошкино. Крупное село. Шамокша! А дальше - вообще: Лодейное Поле, Свирьстрой!

Я надеялся, что названия эти здесь, в тиши, прозвучали достаточно звонко. Но Никита не оживал.

– Ясно, - проговорил он глухо.
– Только мне их никогда не достичь.

– Ну почему? Почему?!
– взбадривал его я.

– Потому... Сам знаешь!
– убито произнес он.
– Даже лосиные мухи нас покинули!

– Да!
– Я попытался рассказать об этом радостно: как, хлебнув Ладоги, мухи переполошились и улетели, в форме лося, прихватив, кстати, вполне реальную ногу... последнее, кстати, средство передвижения, на котором мы могли бы спастись... Истратив последнюю бодрость, и я приуныл.

– Ну-ну... давай!
– грустно усмехнулся Никита. Мол, давай, плети свое, у тебя хотя б это есть!

Обрушилась тьма. И тишина. Бесполезность любого разговора, да и любого действия тут были как-то особенно очевидны. Невозможно вычерпать наперстком всю тьму Вселенной, которая тут навалилась на нас. Даже звезды она поглотила: ни огонька. Тут даже бессмысленно разговаривать: жалкий лепет. Но и во всем этом что-то было. Величие тьмы. Я хотел было поделиться с Никитой этой мыслью, но промолчал... Не стоит разрушать это мелким трепыханием! Мы стояли на корме молча и неподвижно. Даже течение, которое должно бы нести нас назад - от Онежского озера обратно к Ладожскому, отсутствовало тут. Мы стояли в полной темноте, тишине и неподвижности. Абсолют.

– Смотри!
– вдруг прохрипел Никита. Лицо его смутно белело передо мной. Мне показалось, что оно осветилось. Я обернулся. Застыл.

Холм на горизонте, чернеющий во тьме (при желании его можно было принять за неподвижную тучу), вдруг вспыхнул тысячью огней!

Что это? То самое "село", в которое так стремился Никита? Но это, судя по огням, целый город! Обалдев, Никита счастливыми глазами глядел на меня. Значит - и моe иногда сбывается?
– говорил его взгляд.

– Да...
– после долгой паузы произнес я.