Шрифт:
Он верил доктору и окружающим, которые все говорили; что он скоро поправится; он не знал, что дни его сочтены. Его молодое чахоточное лицо с большими умными глазами почти всегда казалось весёлым, и только при душивших приступах кашля он морщился страдальчески.
Давно уже ему доктора запретили работать больше часа в день. Он скучал без любимого дела, порою становилось ему невыносимо
Сестра старалась развлекать его музыкой; это было самое лучшее средство поднять бодрость его духа. Ждали приезда его друга, знаменитого скрипача и надеялись; что этот друг внесёт много радости в последние дни жизни больного.
Однажды больной услышал, как приехавший его друг, скрипач, думая, что он спит, спросил шёпотом у доктора:
– Неужели так скоро конец?..
– Он не протянет и недели, – ответил доктор.
«3ачем обманывали меня?.. – подумал больной. – Если бы я знал, что конец мой так близок, – я бы диктовал сестре много-много… Боже, сколько ещё хочется сказать, сделать»…
Он стал грустить и старался как можно больше диктовать сестре, – но силы ему скоро изменяли, приступы кашля душили его, и он должен был отдыхать.
В открытое окно лились яркие тёплые лучи вешнего солнца; молодая зелень деревьев ласкала глаз; пахло жасмином, который начал цвести. Больной сидел у окна на кресле в подушках и, казалось, уснул. Он видел окутанную белой светлой мантией женщину неземной красоты, и от взгляда её лучистых глаз неизъяснимое блаженство проникало в его сердце. Но она стала удаляться. Он взмолился:
– Не уходи!.. Кто ты?..
– Я смерть. Для многих мой вид ужасен. К тебе являюсь такою за то, что ты был не дурным человеком и делал столько хорошего, доброго, сколько было в твоей власти, по твоим слабым силам. Не правда ли, я не страшна тебе? Я приду скоро… А теперь ещё не пробил твой час.
Она исчезла.
Больной
– Хочешь, я сыграю «Пляску духов» – Баццини?.. Ты любил эту вещь…
– Нет, сыграй что-нибудь другое…
– Брамса «Венгерские танцы»?.. Тебя эта вещь подбадривала…
– Нет… Я хотел бы слышать… 20-ю прелюдию Шопена.
Вещь эта не написана для скрипки. Но сестра больного села за фисгармонию, а скрипач взял свой инструмент, чтобы играть на скрипке мелодию этой прелюдии, созданного в могучих, дивных аккордах.
Больной опять забылся, но он слышал музыку. И казалось ему, что вот подошла бледная красавица женщина, – та, которую когда-то любил он своей первой любовью, та, которую он давно потерял из виду, – и она говорит ему; – только не словами, а как-то особенно, не слышно, но так, что всё понятно.
Она говорит:
– Слышишь эту музыку?.. Стройный, дивный хор поёт гимн печали и смерти, не страшна и не жестока смерть: она прекрасна, как ангел Божий, она сострадательна и добра, и всем безразлично несёт исцеление от мук и страданий, и вечный сон, покой…
Поёт дивный хор; сама смерть поёт, – слышишь её ангельский голос, кроткий, печальный и так сладко убаюкивающий нас вечным, непробудным сном?..
Всё пройдёт… всё минет… всё уснёт… всё умрёт!..
Чудный хор поёт; слышишь? – восторженно, торжественно поёт!.. Это – слава всему Божьему миру, слава всему прекрасному и доброму… А вот, слышишь?.. – как рыдают звуки!.. Это – скорбь о зле, скорбь о страданьях людских… А слышишь, какой отрадой звучит голос смерти в этом хоре?.. Смерть поёт о том, что она всё примиряет… всё и навсегда…
Слушай этот хор!.. Слушай эту последнюю колыбельную песню… Скоро-скоро мы уснём… Но прежде пусть под эти волшебные звуки вспомнятся минуты счастья… вспомнятся в последний раз… И мы уснём… счастливые… навсегда… Прощай земная жизнь! Прощай…
Когда замер, словно улетая, последний аккорд, – скрипач подошёл к своему больному другу. Он думал, что тот захочет сказать своё обычное… «Спасибо»… Но сердце друга уже не билось.