Премьера
Шрифт:
– Странно, – сказал он сам себе и опять заглянул в преданные щенячьи глаза. – Каким же ветром тебя надуло сюда?
Ему стало жаль своего случайного бессловесного знакомого, который, скорее всего, был здесь кем-то откровенно брошен. Щенок потыкался влажным носом в ладонь человека, несколько раз лизнул её и жалобно заскулил.
– Нет, взять я тебя к себе не смогу, – ответил ему на это Латышев. – У меня, брат, квартира. Был бы свой дом – пожалуйста, там сторож всегда нужен. А в квартире я и сам себе охрана. – Он ещё раз погладил щенка. – Не обижайся. Мне надо идти.
Олег Васильевич поднялся с корточек и, размяв затёкшие ноги, направился домой. Оглянувшись, он увидел, что собачонок трусит за ним следом. Латышев опять остановился. Остановился и щенок, вопросительно глядя на человека.
– Иди домой, – сказал Олег
Собачонок шевельнул ушами и остался стоять на месте. Латышев вновь зашагал по аллее. Пройдя довольно значительное расстояние, он бросил быстрый взгляд через плечо в полной уверенности, что щенок остался далеко позади, но тот, не отставая, упрямо следовал за ним. Олег Васильевич удивился тому, как легко можно расположить к себе живое существо, проявив к нему всего лишь чуточку внимания и ласки.
Парковая аллея заканчивалась, упираясь в широкую улицу с мелькающими в обе стороны автомобилями. Латышев вынужден был остановиться ещё раз. Щенок позади него так же нерешительно замер. Дальше пускать малыша было опасно: по неопытности и глупости он мог угодить под колеса. Как бы ни было жаль собачьего несмышлёныша, ради его же безопасности нужно было принимать решительные меры. Олег Васильевич топнул ногой.
– Пошёл!..
Щенок испуганно наклонил мордочку и поджал хвостик.
– Пошёл, тебе говорят!.. – для большего устрашения Олег Васильевич грозно нахмурился. Щенок немного отбежал назад, обиженно поглядывая на человека. Латышев сделал вид, что поднял с земли камень.
– А ну, иди!.. Иди!.. Домой!..
Он угрожающе замахнулся. Щенок, жалобно тявкнув, юркнул с тротуара и спрятался в траве. Олег Васильевич, пользуясь моментом, ускорил шаг. Дойдя до конца аллеи, он оглянулся в последний раз. Маленький чёрный комочек одиноко выкатился на дорогу, провожая взглядом своего сбежавшего друга. Латышева что-то неприятно кольнуло в сердце, он отвернулся и продолжил путь, стараясь забыть эту случайную, ненужную встречу.
Дома он умылся холодной водой, старательно освежая лицо, провёл мокрой рукой по волосам и, не вытираясь, лёг на диван. Попытался отвлечься и ни о чём не думать, но ловил себя на мысли, что всё время думает о щенке. Способна ли собака испытывать чувства одиночества и тоски, присущие людям? Осознаёт ли несчастный собачий детёныш свою неприкаянность в этом мире? Почему он так настойчиво тянулся к человеку, который пожалел и погладил его? Именно потому, что пожалел и погладил?.. Если животные, как и люди, наказаны проклятием высших существ, называемым сознанием, то, значит, им тоже доступно пронзительное состояние душевной боли. В данном случае боли от того, что ты никому не нужен. И чего стоит человек, трусливо оставивший маленькое живое существо в одиночку противостоять жестокому бездушному миру? Даже если это существо всего лишь собака. Всего лишь собака…
Латышев ворочался на диване, прогоняя прочь липкие мысли, но они упорно возвращались в его тяжёлую, гудевшую голову. Он встал и выпил таблетку, предварительно разжевав ее. Потом поставил сковородку на плиту, включил её, налил немного растительного масла и разбил туда три яйца. Долго и внимательно смотрел на неяркие плавающие желтки, развеял над ними щепотку соли и начал наблюдать за возникающими на дне сковородки белыми прожилками запекающегося белка.
Встреча со щенком заронила камешек в его душу и Олег Васильевич, будучи наедине со своей совестью, ясно понимал, что камешек этот теперь будет в нём жить, расти и набирать вес.
Содержимое сковородки перестало быть прозрачным и полностью побелело свернувшимся от жара белком; масло по краям начало потрескивать и закипело. Ужинать Латышеву не хотелось, но безнадёжную пустоту комнаты и души необходимо было чем-то заполнять. Он выключил плиту, снял с неё шипящую, плюющуюся капельками раскалённого масла сковороду, и вилкой помог соскользнуть горячей глазунье в мелкую тарелку тёмного стекла. Вскипятил в чайнике воды, бросил в стакан дешёвый пакетик, сел за стол и взял кусочек хлеба… Нет, есть совсем не хотелось… Он опять вернулся к мысли о собаке и невозможность отвязаться от этой мысли стала уже раздражать его. Сколько бездомных тварей слоняется по городу, издыхая от болезней, погибая под колёсами, и судьба их никогда особенно его не волновала. Нет, он не бесчувственный человек и ему, конечно,
Глазунья на тарелке почти остыла. Он заставил себя её съесть, запил чаем безвкусие дежурного ужина, вымыл посуду и, возвратившись в комнату, бухнулся на диван. Свободно следуя за скользившими в голове мыслями, не заметил сам, как заснул. Проснулся только через час. Просыпался тяжело и неохотно, постоянно отдаваясь сладостному, цепкому состоянию дрёмы. Мысль о щенке, словно толчком заставила его очнуться и открыть глаза. Это было уже слишком. Всякой навязчивой мысли есть свой предел. Он встал и опять долго плескал в лицо холодной водой. Головная боль почти прошла. Олег Васильевич решил заняться делом, сел за рабочий стол и вынул из пакета стопку школьных тетрадей. Мысленно обругал детей, школу, профессию и себя. Школу за детей, себя за профессию. Нет, сейчас бы ни за что не пошёл в педагогику. Такую судьбу выбирают только по молодости и глупости. А теперь обратной дороги нет. Впрочем, в его возрасте уже много чего нет. И не будет. Хотя тридцать шесть это ещё… Нет. Не будет. И тридцать шесть, как ни обманывай себя, это уже, а не ещё. Ведь существуют объективные законы жизни, их не обойдёшь. Раньше надо было думать. Раньше… Ну, хорошо, а что бы изменилось, если бы он думал раньше?.. И в каком направлении надо было думать?.. А!.. Наплевать!.. Теперь уже всё равно.
Он взял первую тетрадь и раскрыл её. Полуисписанная крупным детским почерком страница была озаглавлена: «Работа над ошибками». Олег Васильевич сосредоточенно поджал губы, безжалостно прошёлся красным по детскому труду и вывел удовлетворительную отметку. Отложил тетрадь в сторону, взял вторую и пролистал её. Критически осмотрел содержание работы, пробежав глазами ровные аккуратные строчки. Из-за одной помарки принципиально поставил четвёрку…
Потом Олег Васильевич долго сидел неподвижно и думал. Ему было о чём подумать. Наконец, аккуратно сложив стопку проверенных тетрадей на один край стола, непроверенных – на другой, он встал и вышел на кухню. Здесь так же долго стоял у окна, глядя сквозь сгущающийся сумрак осеннего вечера.
Ночью он никак не мог уснуть. Ему казалось что мысли, как клопы, ползли в темноте по подушке и забирались в его голову. Он мучительно метался на постели, стонал, прогонял эти мысли, но, в конце концов, сдался, лёг на спину, открыл глаза и лежал так до самого утра.
Полседьмого запищал будильник. Латышев выпил чашку горячего кофе и отправился на работу.
Бодрое сентябрьское утро встретило его туманной сыростью и прохладой. Олег Васильевич дошёл до парковой аллеи и непроизвольно сбавил шаг. Предположительно опознав вчерашнее место встречи со щенком, он остановился. Трава была в капельках холодной утренней росы. Сквозь мелкую полупрозрачную завесь тумана просматривалась почти вся территория парка, но обнаружить где-то в траве маленькое живое существо представлялось делом нереальным. Латышев тихонько свистнул, надеясь, что щенок услышит и откликнется, но тот либо не слышал, либо никакого щенка здесь уже не было вовсе.
На большой перемене Олег Васильевич купил в школьной столовой две котлетки, завернул их в бумагу и положил в свой пакет. По дороге домой остановился на знакомом участке аллеи. Несколько раз призывно свистел, но, заметив удивлённые взгляды прохожих, смутился и разочарованно зашагал прочь.
Дома он снова, до ломоты в голове, думал и думал, ходил и ходил, не останавливаясь, по квартире. Ходил потому что так было легче душе и разуму отрабатывать мысль, одолевавшую его со вчерашнего дня. Мысль, долго лежавшую на полке памяти в ожидании своего часа и, наконец, этого часа дождавшуюся. Сознание Олега Васильевича словно помутилось, и он не знал, что делать. Он проигрывал поединок самому себе, и окончательное поражение духа было только вопросом времени. Это поражение уже родилось, оно существовало в нём, ему оставалось лишь окрепнуть и обрести форму поступка.