Пресс-центр

Семенов Юлиан Семенович

Санчес промазал, сделал подставку; «одиннадцатый» стал на удар.

— Ну, что, Малыш, конец тебе? — вздохнул Рамирес. — Такого игроки не прощают… Могу пощадить, если велишь взять Пепе солистом…

— Я, наверное, не успею его послушать сегодня, вьехо, — ответил Санчес. — Давай обставляй меня, и я поеду… Много дел…

— Он сейчас должен быть здесь…

— Тогда не торопись меня облапошивать, — вздохнул Санчес.

— Проигрывать — даже тебе — обидно.

Старик собрался перед ударом, рука перестала трястись, глаз сделался беличьим, чистая бусинка; кляц; шар лег, словно

в масло.

— Видишь, как надо бить, — сказал Рамирес. — Учись, пока я живой. Хочешь, чтобы я включил ящик? Утром дикторы объявили, что будет выступать твой министр Лопес…

— Я могу тебе сказать, о чем он будет говорить на телевидении, — Санчес пожал плечами.

— Он действительно против тебя, как говорят люди?

— Какие люди так говорят? Где? В этом вашем клубе?

— И не только. В кафе на Пласа де Хинос тоже говорят так… А там собираются шоферы и грузчики, они не вхожи сюда…

— Ну, а ты как думаешь?

— Сначала я положу «седьмой» в середину одним касанием, очень красиво, отведу свой для удара по «десятому», а потом отвечу тебе, седой Малыш…

Он положил шар, отвел свой на новый удар и полез за сигарой.

— Хочешь? — спросил он Санчеса. — У меня еще три штуки, очень хороший табак, я полощу им рот, укрепляю десны… Я думаю, Малыш, сейчас начался такой бардак, что разобраться ни в чем нельзя, но ведь, если много говорят, значит, есть что-то…

— Когда есть, вьехо, как правило, никто никому ничего не говорит…

— Это у янки или немцев, они другие, северные, у них кровь тише течет, а мы южные, у нас что на сердце, то на языке… Я когда-то играл с людьми, которые воевали против Франко… Они говорили, что им было все известно в окопах о том, какие дела творятся в Мадриде… Там же были анархисты, коммунисты, республиканцы, поумовцы 31 . Все дрались за свое, и еще за неделю до того, как менялось правительство, люди знали имена новых министров…

— А в Чили ничего не знали, вьехо…

31

Троцкистские группы.

— Это точно, — согласился старик, — там Пиночет стоял на трибуне рядом с Альенде, там все было тихо, только богатые бабы ходили с кастрюлями по улицам… У нас тоже пойдут, говядина снова подскочила в цене…

— Кто у нас ест ее? — Санчес пожал плечами. — Ты? Так ты игрок. А грузчик?

— Тот, который умеет воровать, ест… Малыш, я тебя люблю, ты очень добрый, разве допустимо быть добрым правителем, так не бывает, может, тебе пришло время стукнуть кулаком по столу, а?

— Это теперь не страшно, все стали смелые, вьехо, мы же отменили беззаконие, теперь никто ничего не боится, понимаешь? И это прекрасно, потому что счастье могут построить только люди, которые не знают страха.

— Будет бардак, Малыш, наши люди любят строгость.

— После того, как они прожили эти восемь месяцев без страха, одной строгостью ничего не добьешься, вьехо… Всего можно добиться только так, чтобы человек шел на работу с радостью и убеждением: «Я получу столько денег, что смогу не только купить бутылку себе и чулки

жене, но и сэкономить маленько, и еще отложить на отпуск или на то, чтобы начать свое дело, или на то, чтобы отправить ребенка учиться в колледж в Европу, пока у нас мало своих…»

— Ты Дон Кихот, Малыш, не сердись, но люди уважают только одно — силу… — Ты всегда был таким сильным, а сейчас словно женщина…

Санчес рассерженно поставил кий.

— Ну, чего ты хочешь?! Чего вы все хотите?! Чтобы я ввел комендантский час?! Запретил газеты?! Хватал на улицах за шутку в мой адрес и бросал в тюрьму? Вам что, надо жить согнувшись?! Только тогда вы будете спокойны — над вами есть власть?!

В зал вошел начальник охраны Карденас.

— Мигель, там «красные береты» задержали трех музыкантов, они говорят, ты их ждешь…

— Я их жду, — ответил Санчес. — Позвони во дворец, мы через пятнадцать минут выезжаем, пусть вызывают Педро с его отчетами… Как прошло выступление Лопеса? Ты посмотрел в гостиной?

— Выступление перенесли на полчаса, я звонил в канцелярию Лопеса.

Санчес удивился.

— Отчего?

— Полетела аппаратура на радиостанции, заканчивают ремонт, дурни нерасторопные… Сейчас я приведу музыкантов…

— Это мой внук Пепе, — пояснил Рамирес майору Карденасу, — он задержит Мигеля на пятнадцать минут, послушай, как он поет.

Карденас пожал плечами, вышел; старик приблизился к Санчесу, положил свою узловатую дрожащую руку на его плечо.

— Не сердись, Малыш, просто я думаю, что ты еще не научился этому делу — управлять другими — и вряд ли научишься, такая это паскудная работа… Выпьешь кампари?

— Нет, не хочу. Выпью холодной минеральной воды. Или лимонного сока… Что-то у меня тяжело на сердце, вьехо… Жмет, жмет… Будто его в руку взяли и пробуют на вес…

— У меня так было, когда Пепе читал вслух книжку одного бородатого янки про то, как наш старик ловил в море агуху 32 и как ее поедали, ходер 33 , жадные акулы… Перед ударом всегда следует маленько поговорить, тогда в тебе начинается тоска по делу… Слово — это леность, Малыш, только удар — дело, даже по такому дерьмовому шару, как «тройка», но ведь без него не наберешь пирамиду…

32

Меч-рыба (испан.),

33

Ругательство (испан.).

Он красиво положил шар, такой же, как и другие, только с цифрой «три»; черт возьми, подумал Санчес, какая, казалось бы, разница между этим шаром и тем, «тринадцатым», что теперь стоит у Рамиреса на ударе в середину, ан нет, совершенно иное качество, значение, вес… Стоит соскоблить с «тринадцатого» единицу, а к этой тройке пририсовать единицу, и значение изменится, не сотвори себе кумира, воистину так…

— Сейчас я заберу «тринадцатого», — сказал Рамирес. — Ты заметил, Малыш, что все шары на столе одинаковые от создания своего, а любим мы их по-разному?