Преторианец
Шрифт:
– Явились! – хмыкнул Аттиан при встрече. – Не запылились!
Лобановцы молча построились, внимая непосредственному начальству.
– Ругать вас совесть не позволяет, – проворчал префект, – хотя руки чешутся всыпать вам плетей!
– За что?! – горько спросил Эдик, малость перебирая в трагичности.
– За самовольство! – рявкнул префект. – Вы с блеском выполнили два задания подряд, но ни одного из них я вам не давал!
– Времени не было, – спокойно объяснил Лобанов.
– Знаю, – буркнул префект.
– Мы больше не будем! – преданно вытаращился Эдик.
Аттиан хмыкнул и рассмеялся.
– Клянусь Юпитером! –
142
То есть времени осталось чуть более двух недель.
– Разрешите идти? – по-строевому гаркнул Лобанов.
– Не торопись… – проворчал Аттиан, роясь в груде цер. – Ага, вот! Молодцы, фрументарии! В общем, так… Нигрин и Пальма сегодня в десять часов встречаются с каким-то типом на Марсовом поле, в портике Октавии. Там их и берите! Цельс не выходит из домуса Гая Авидия, сидит и пьет. А вот где Квиет, мне неведомо! Ищите!
– Будет исполнено!
– Марш отсюда!
Гладиаторы последовали команде.
Марсово поле… С чем его сравнить? Какое соответствие найти в веке атомном и космическом? Может, с Центральным парком Нью-Йорка? С лондонским Гайд-парком? С московским Нескучным садом? Как ни сравнивай, все будет неверным. Жители Рима обитали в вечной сутолоке, в духоте и шуме, для большинства прописанных в Городе зелень ограничивалась луком и салатом в миске или цветами в горшке.
А Марсово поле, что раскинулось от Тибра до Садового холма, весело зеленело, его покрывала мягкая трава и тенистые рощи. Сады переходили в парки, тенистые аллеи уводили к храмам и прудам, и повсюду статуи, фонтаны, виноградные лозы…
Лепота! Римляне отдыхали здесь душой и телом – устраивали скачки, играли в мяч, боролись. В портике Юлиевой Загородки торговали ценными рабами, дорогой мебелью, ложами, выложенными черепаховой костью, коринфской бронзой, хрусталем, пурпурными заморскими коврами. В портике Аргонавтов свободно висели десятки ценнейших картин, изображавших в красках подвиги экипажа «Арго». А портиков этих было… Уйма! И что интересно, повсюду в портиках стояли великолепные статуи работы Фидия и Антифила, Лисиппа и Праксителя, Мирона и Скопаса. Стояли открыто, стражи их не охраняли, однако никому даже в голову не приходило обломить палец Артемиде Кефисодота или нацарапать похабщину на ее мраморной попе.
Впрочем, недолго осталось изваяниям воспевать в камне красу жен и мужей – лет через триста Церковь науськает христиан, и те ринутся крушить Венер и Гераклов, будут дробить произведения искусства кувалдами и пережигать на известь! Прекрасные картины, писанные на кипарисовых и кедровых досках, «возлюбленные братья во Христе» станут ломать об колено и бросать в костер, туда же полетят книги великих поэтов и ученых. На долгую тысячу лет вся Европа совершит
Гладиаторы переоделись в привычные им штаны и рубахи, обули мягкие галльские башмаки и отправились «на задержание». Свернув с Альта Семита за храмом Верина, они прошли воротами Салютария и спустились к полю Агриппы – обширному парку, заставленному статуями. Отсюда, со склонов Квиринала, и начиналось Марсово поле. По аллее, обсаженной буками, Сергей, Эдик, Искандер и Гефестай вышли к Гекатостилону – Стоколонному портику. Это была прямая дорожка, мощенная каменными плитами с мраморными розетками для стока воды. По краям дорожки тянулись колоннады, несущие плоскую крышу, истинное спасение и в дождь, и в зной.
– Место встречи изменить нельзя! – пробурчал Гефестай, завидев шагавших навстречу батавов.
Германцы шли вразвалочку, шугая девушек, равно как и юношей, и глумливо похохатывая вслед поспешно ретировавшимся парочкам.
– Узнаете того, в центре? – негромко спросил Лобанов. – Рыжая борода веником?
– Ух, и вонюч был! – хмыкнул Искандер. – Это он тогда на Клодия кидался!
Батав с бородой веником тоже признал давних обидчиков и оскалился, пихать стал товарищей: сами-де напрашиваются, младенцы! На избиение!
– Пустое! – фыркнул Эдик. – Их всего шесть рыл!
– Зато какие рыла! – хохотнул Гефестай. – За три дня не обгадишь! Наели хари на римских харчах!
Германцы пошли плотно, плечом к плечу, во всю ширину портика.
– Эй! – рявкнул Борода. – Отпрыгнули в стороны! Militis batavius [143] идут! Дорогу, шпана!
– Тебе давно морду били, Чубайсик? – громко спросил Сергей. – Хочешь, я тебе освежу впечатления?
Батавы остановились напротив гладиаторов, перегородивших портик.
143
Militis batavius (лат.) – батавские воины.
– Надо ему кошку подарить! – воскликнул Эдик. – В бороде уже мыши завелись!
– Живодер ты! – с укором заметил Гефестай. – Почто животину мучать? Ее ж в той бородище вши загрызут! Или блохи…
Германец с огненно-рыжей бородой, и впрямь смахивавший на «прихватизатора», зарычал, брызгая слюной, и выхватил меч. Товарищи последовали его примеру и бросились на гладиаторов, заревев:
– Хох! Хох!
Гладиаторы кинулись на батавов, и пошла сеча! Искандер с ходу прикончил одного и подколол другого – германец осел, обнимая колонну и пачкая белый мрамор красной кровью. Гефестай выбил у краснорожего батава длинный тяжелый меч и приложил «гвардейца кардинала» рожей об колонну. Колонна загудела.
Эдик едва не напоролся на клинок, но все же блокировал удар – мечи скрежетнули жестью – и ударил германца ногой по яйцам.
Лобанову достался «Чубайс». Дюжий батав изо всех сил старался сжить Сергея со свету, рубя мечом так, будто тот из дутой пластмассы и куплен в «Детском мире».
– Хана тебе! – хрипел германец. – К-клянусь Манном!
– Зигштосс… – стонал раненый батав. – Уходим…
– Спокойно, Церулей, – пыхтел «Чубайс». – Щас я этого сделаю, и пойдем!
– Жди! – бросил Сергей.