Преторианец
Шрифт:
Они сели на скамью, глядя, как два мальчика в коротких штанишках пробуют запустить змея. Ветра не было, и змей отказывался подняться с травы. Он рассказал ей про разговор с Монком, про человека в тумане и как он устроил засаду на Монка с пистолетом в руке.
— Панглосс, — тихо повторила она прозвучавшее имя.
— Вопрос в том, как Панглосс мог прознать о предстоящей операции. Скажи, Сцилла, подумай хорошенько, Макс никогда не упоминал, куда отправляется и зачем? Хотя бы называл кодовое слово: «Преторианец»? Если он сказал тебе, проговорился, мог проговориться и где-то еще… Или ты могла повторить, не зная, как
Она долго молчала, глядя, как мальчики таскают змея за бечевку.
— Нет. Как обычно с его секретами. Ни слова. И, так или иначе, я уверена, что у меня нет знакомых шпионов, которым я могла бы проговориться.
— Ну, Панглосс должен быть где-то рядом. Настоящий немецкий шпион.
— Ты поверил Монку Вардану. Его слово — не слишком надежная гарантия истины.
— Он говорил под дулом пистолета, направленным в верхнюю пуговицу его жилета. При таких условиях люди обычно говорят правду.
— Именно при таких условиях я бы лгала не задумываясь.
Как ей удалось так забыть о разлуке, начать сначала, будто они и не расставались? Или время для нее не движется? Как она может притворяться, будто ничего не было? И почему это ему хочется выяснить все начистоту, если ей это не нужно? Почему он один вечно гоняется за ответом?
Она рассказывала, как позирует Эпштейну и как идет постановка пьесы Либермана, рассказывала о Хлое и Дилис так, словно они были и его дочерьми — не только ее. Потом начали собираться тучи, — как же без них? — и запахло дождем.
— Давай я провожу тебя домой, — сказала она.
Они в молчании дошли до Беркли-сквер. Она больше не приплясывала на ходу, шагала чуть устало, словно отыграв роль на сцене.
— Зайди, — попросил он.
— Хорошо. Но надолго остаться не смогу.
В квартире она прислонилась спиной к входной двери, несколько раз глубоко вдохнула.
— Давно я здесь не была.
— В чем дело, Сцилла?
— Роджер… Мне так грустно, так дьявольски грустно… Не знаю, что с этим делать… Не знаю, что со мной… Грустно, мне просто так грустно, что все, кажется, впустую.
Она кусала нижнюю губу, глаза стреляли по сторонам, словно стрелы, пронзающие все в его комнате, саму его жизнь. Она дрожала.
Он взял ее за плечи, сжал так, что она застыла.
— Сцилла, успокойся. Все будет хорошо. Ты просто проваливаешься в эти ямы, и нет никого, кто бы помог тебе выбраться. Ты думаешь, что ты одна, но ты не одна, у тебя есть я, мы с тобой есть друг у друга, ты всегда можешь на меня положиться… Я всегда любил тебя. Помнишь, как мы первый раз встретились в Париже, в тот день, когда отправились смотреть теннис?
Он говорил, не думая, шептал, желая успокоить ее, как рассказывают сказку на ночь беспокойному ребенку. В квартире было темно. Он оставил радио включенным.
Голос говорил о войне. Миллионная германская армия подступала к Сталинграду. В-17 бомбили Роттердам. Немцы пытались выйти на побережье Средиземного моря в тылу британской 8-й армии. Если им это удастся, еще несколько германских дивизий готовы прорываться к Нилу. Лучшей новостью было сообщение, что у Роммеля на исходе запасы горючего. Британцы потопили в Тобрукской гавани большой танкер.
Годвин выпустил ее, поцеловал ее волосы, вдохнул запах.
— Все будет в порядке.
Он тронул ее за подбородок, поднял к себе лицо. Ее глаза, кажется,
Она дернулась, словно от удара тока. Отшатнулась от него, забилась, словно он пытался ее задушить, отчаянно взмахнула рукой, разбив стоявшую на подоконнике матовую стеклянную вазу с цветами.
— Не касайся меня! — взвизгнула она, съежилась от звука собственного голоса и перешла на шепот: — Не смей меня трогать.
Она вдруг заплакала, уголки губ поникли, лицо обернулось пугающей маской — он никогда прежде не видел ее такой.
— Я не то хотела сказать, Роджер, надо было сказать: не опускайся до меня, не пачкай о меня рук. Я схожу с ума, Роджер… я веду себя как сумасшедшая — бессмысленно, безумно, опасно… хуже всего, что бывало раньше…
Как бы она ни старалась, какими бы искренними ни были ее чувства, все равно все, что она говорила, звучало как монолог из какого-то фильма. Может быть, это означало, что в конце концов в фильмах есть правда. Может быть, кино учится у жизни. Он смотрел на нее и не мог решить: играет она роль или себя не помнит. И каково будет жить с ней всю жизнь, никогда не зная, что происходит на самом деле?
Она уставилась на осколки разбитой вазы, медленно опустилась на колени и принялась собирать их. Она смотрела только на свои руки, голос звучал монотонно, ныл, был пустым, измученным и жалким.
— Я совсем сумасшедшая. Может, это война… Нет, конечно, дело не в войне. Моя мать всегда говорила, что я распутница, такая же, как она была, но, по-моему, я хуже… она распутничала и получала от этого удовольствие, а я просто… просто… Представь себе, Роджер, милый, что было несколько недель назад. Один мужчина — он хотел меня, он не скрывал, что слышал, что обо мне рассказывают, он выражался очень наглядно… сказал, что видел снимки со мной, — он их описал, и я уверена была, что он не врет… и я сказала, да, я позволю ему заглянуть мне между ног, пока он будет удовлетворять сам себя, но прежде, чем задеру платье и спущу трусики, он должен дать мне тысячу фунтов… Он был из Сити, тысяча фунтов для него значительная сумма, но вполне возможная… Потом он захотел лизать меня, засунуть в меня язык — еще за тысячу фунтов… Потом он захотел, чтобы я его сосала… Потом ему еще много чего приходило в голову, а я только повышала плату… Когда он со мной покончил, набралось семь тысяч фунтов.
Она хлюпнула носом, попытавшись засмеяться.
— Я накупила акций. О господи… и отказалась снова с ним видеться. Сказала, он не достаточно богат, чтобы оплачивать меня постоянно…
Она не поднимала головы, и все складывала острые осколки стекла себе в ладонь.
— Ты должен избавиться от меня, Роджер. Забудь Париж, забудь девочку, которую ты знал, просто уйди от этой грязи, ты ведь и тогда знал, что со мной что-то не так, так просто уйди, оставь разгребать это кому-то другому или побей меня, бей, пока не заболят руки… Или женись на Энн Коллистер, сделай что-нибудь такое, чтобы мне стало больно. Оставь меня, расскажи всем, какая я… О господи, я не знаю, почему это делаю… Я хочу быть похожей на свою мать, может быть, я поверила тому, что она всегда обо мне говорила… Я ненавижу ее, я еще больше ненавижу себя, почему нельзя просто умереть и чтоб тебя забыли, какая разница…