Преторианец

Гиффорд Томас

Спустившись вниз, он стал одеваться. Сцилла наблюдала за ним, скрестив руки на груди, с легкой улыбкой на чуть выпяченных губах. Волосы у нее были так густы, что прическа казалась вырезанной из дерева и отполированной.

— Рождество тебе к лицу, — сказала она.

— Хорошо, когда Рождество удается на славу. Девочкам оно запомнится.

— Знаю. Когда-нибудь, году в 1975-м они расскажут своим детям об этом Рождестве 1942 года, в год памятной войны. Правда ведь, этим все окупается? Перед ними столько надежд. Может, они сумеют ничего не испортить.

— Надежда, мне думается,

всегда есть. Не будь надежды, пожалуй, не было бы и войны. Всем было бы все равно. Но мы заботимся о детях. В них — надежда для всех нас. Прости, я словно цитирую свое слащавое рождественское выступление.

— Роджер… Я слишком долго испытываю твое терпение.

Он удивился. Он пожал плечами. Он понятия не имел, что сказать.

Она продолжала:

— Ты обязательно должен знать, что я это понимаю.

— Почему это, Сцилла?

— Потому что я боюсь тебя потерять.

— А-а…

— Я так тебя люблю, Роджер, что стоит мне задуматься об этом и потерять осторожность… я чуть сознание не теряю. Вот я смотрела на тебя с Хлоей и Дилис… У меня чуть сердце не остановилось.

— Я знаю, — сказал он. — У меня такое же чувство, когда я смотрю на тебя с ними…

— Все меняется, — сказала она. — Не знаю, смогу ли я объяснить, но все меняется.

— Я знаю.

Часы в передней пробили полночь. Он бережно поцеловал ее, шепнув на ухо:

— Счастливого Рождества, Сцилла.

Она тихо вскрикнула, прижала ладонь ко рту, молча кивнула и вытерла слезы.

— Увидимся завтра, — сказал он.

Опять она кивнула.

Он вышел из дому в морозную ночь, оставляя следы на снегу. Он шел пешком всю дорогу до Мэйфер. Ночь была чудесная.

Счастливого Рождества, мистер Годвин, и упокой вас Господь, джентльмены.

День Рождества.

Серый, холодный, сухой снег заметал проем окна и Беркли-сквер. Годвин проснулся, когда было еще темно, пил кофе в кровати и правил гранки своей новой книги. Наконец он принял ванну, оделся, выпил еще кофе и отправился на Слоан-сквер, куда добрался к полудню. Гусь и цыпленок были уже в духовке, Сцилла одевалась наверху, а девочки восторженно потрясали яркими свертками, которые Годвин и Сцилла загодя украдкой пронесли в дом, и торопили мать:

— Он уже пришел, он пришел!

Спустилась Сцилла в ярком красном платье. Девочкам достались темно-зеленое и белое кружевное. Няня вышла из кухни, ненадолго оставив обед без присмотра. Девочки, сохраняя ежеминутно готовое прорваться спокойствие, разворачивали подарки: кукол, головоломки, игры, книги и одежду — в каждом свертке чудом оказывалось в точности то, о чем каждая мечтала. Рождественский Дед не подвел.

Маленькая Дилис рассопливилась, и Хлоя заботливо вытерла ей нос. Она с удовольствием возилась с сестренкой, а когда Годвин похвалил ее за внимание, она, серьезно устремив на него взгляд светло-кофейных, как у матери, глаз, сказала:

— Я еще маленька, понимаешь? — Так она выговаривала: «маленька». — Но Дилис еще маленькей и забывает про платочек. Все равно она очень хорошая, правда же? Хотя и очень маленька.

Ковра под елкой уже не видно было под слоями оберточной бумаги. Няня жгла ее в

камине вместе с углем. Пока девочки беззаботно играли с новыми куклами и ахали над картинками в книжке, Сцилла вручила подарки няне: свитер, изящный набор черепаховых гребней и кожаный альбом с фотографиями Хлои и Дилис. Няня подарила Сцилле набор чайных салфеток и заботливо вышитые ею накидки на подушки. Сцилла порывисто обняла ее, как обнимают мать — и как она никогда не обнимала леди Памелу, после чего няня вернулась на кухню, откуда доносились запахи, какие, верно, витают на небесах. Годвин не в первый раз поймал себя на том, что мысли приходят слезливые и сентиментальные. Ну что ж, он почти пожилой человек. И влюбленный к тому же. По-настоящему влюбленный. Все это звучало, как речи юнца, но Годвин знал, что уже не юнец, что уже довольно давно перестал им быть. Возможно, сентиментальность в разумных пределах вовсе не плоха. Может быть, эти мысли означают, что он сдал экзамен на переход в следующий класс, черт его знает какой, — и давно пора.

Сцилла, пройдя через комнату, опустилась на колени рядом с его креслом, рядом с девочками, со счастливым визгом менявшимися книжками, куклами и нарядами.

— Я такая бестолковая насчет подарков, никак не могла решить, что тебе подарить. В конце концов выбрала вот это…

Она подала ему сверток.

Это была невиданной красоты авторучка. В золоте, с гравировкой — его инициалами. Она теплым светом сияла в руке. Он никогда не видел ничего подобного. «Монтеграппа» довоенной работы.

— Тебе нравится?

— Да! Она совершенно… Это что-то.

Он перевернул маленькую карточку с надписью: «Будем надеяться, в ней скрываются все слова в самом правильном порядке. С.» Она, сияя, ждала, пока он прочитает.

— А это тебе, — сказал он.

Это был перстень с причудливой жемчужиной, оправленной в золото. Сцилла ахнула. Надела кольцо на палец, вытянула руку, залюбовалась. Он погладил ее по голове.

— Что она значит? — спросила она. — Неправильная жемчужина?..

— О, в ней совсем особый смысл. Она обладает любопытным свойством… приобретать тот смысл, какой тебе вздумается ей придать.

— Волшебный перстень… — вздохнула она.

Гости стали собираться к трем часам. Дом наполнялся толпой дорогих и Годвину, и Сцилле друзей, среди них мелькали неприкаянные театральные и кинознаменитости, которым некуда было пойти на Рождество. Шампанское текло рекой, звучали песни и смех, и все происходящее виделось Годвину, скорее, сценой из фильма, чем реальной жизнью, но это было правильно, так и надо — в эти минуты все были далеко от войны.

Лили с Гриром, само собой, и Гомер, и Стефан Либерман, Родди Баскомб — круговерть лиц, голосов и тостов. Словно пленка, любовно смонтированная из лучших моментов Рождества. Разрезание гуся, актер, читающий отрывок из «Рождественского хорала» затихшим вокруг рождественского дерева гостям… Годвин улучил минуту, чтобы постоять в одиночестве в кабинете Макса, вспоминая человека, за которого отомстил и чье место занял. Санто Колл и Питер Кобра явились со свежим боезапасом шампанского, за окном плавно кружились снежинки…