Преторианец
Шрифт:
— Роджер, — прошептала она своим фирменным голосом с придыханием. — Кажется, сто лет прошло.
Сердце у него в груди дрогнуло от ее вида, от звука ее голоса. Это повторялось из раза в раз, но неизменно заставало его врасплох.
— Боже, как мне было паршиво, — сказала она. — Я каждую минуту скучала по тебе.
Глаза ее сияли — огромные, чуть раскосые оленьи глаза. Она уронила с плеч тяжелый от золотого шитья жакет. Ее предплечья обвивали золотые змейки.
— Обними меня, бога ради.
Он обхватил руками ее плечи, ощутил, как прижалось к нему теплое тело, и, кажется, понял, что имеют в виду, когда говорят,
Они занимались любовью на ковре в кабинете, потом она совсем разделась и он проводил ее, уходящую вверх по лестнице, взглядом. Она шла нагая, перебросив через плечо белье и комбинацию. Спина была такой тоненькой и хрупкой, а бедра крепкие и широкие, и ноги основательные, сильные. Он собрал свою одежду, налил два стакана и поднялся за ней в спальню. В ее спальню. Макс спал в комнате на другой стороне площадки, с окном на Слоан-стрит. Детская была в дальнем конце коридора, а комната няни — напротив нее. Он забрался в постель, выключил свет и стал ждать, когда Сцилла вернется из ванной. Когда дверь открылась, свет из-за спины на мгновенье очертил ее силуэт. Она проговорила что-то, поддразнивая его, подошла и остановилась у кровати. Приподняла его голову, прижала к своему плоскому животу, подтолкнула и ощутила его губы между бедрами. Он стал ее целовать, медленно проникая вглубь, потом притянул ее на постель, а когда они наконец откинулись в изнеможении, истекая потом, он открыл глаза и стал разглядывать ее профиль, чуть вздернутый нос, пухлую нижнюю губу, влажные волосы, прилипшие к широкому лбу.
Она смотрела в потолок.
— Что мы будем делать?
Вопрос, внешне такой простой, прогибался под тяжестью тайного смысла.
— Существует, например, развод.
— А ты бы тогда захотел на мне жениться?
— Да. Но даже если бы не хотел, какая разница…
— Ты же знаешь, что я разведусь с ним только ради тебя. Чтобы быть с тобой. Чтобы выйти за тебя, Роджер.
— Вот и хорошо.
— Но, конечно, я не знаю… не знаю, можно ли мне с ним развестись. Не знаю, как это скажется на Хлое. Я ужасно боюсь. И Макс — он умрет, если я заберу от него дочь — так или иначе, к этому придет. Для Макса уже никогда не будет прежней жизни.
— А как насчет тебя? Он тебя любит…
— Меня трудно любить, Роджер. А Хлою легко.
Она дернула голым плечом и подтянула простыню к подбородку.
— Думаю, он вздохнет с облегчением. Когда привыкнет.
И она добавила:
— Из меня получилась плохая жена.
— Не говори так. Это пустые слова.
— Как это пустые? О чем ты говоришь? Это правда, правда, вот и все.
— Ты слишком жестока к себе. Плохая реклама.
— Я же не ищу себе мужа.
— Ну, тогда просто перестань твердить, что ты плохая жена.
— Слушай, уж ты-то в твоем положении должен знать, как обстоит дело. Так на что ты жалуешься?
— Не вижу ничего ужасного в твоем исполнении роли жены.
— Да? А как насчет этого?Я сплю с его лучшим другом…
— Не знаю, верно ли это. Ему я друг. Ты для меня — гораздо больше, чем друг.
— Я — неверная жена. Ты — неверный друг. Что хуже, не знаешь?
Она извернулась под простыней, засунула складку себе между бедрами.
— Моя мать говорит, что я блудливая сука, попросту шлюха, и советует признаться себе в этом.
— О боже, избавь меня от мудрых советов твоей матушки.
— Она говорит, у меня всякий день течка, говорит, что в прежние времена я стала бы деревенской шлюхой и сдохла бы от оспы в двадцать два.
— Пожалуйста, Сцилла, перестань. Она считает, что раз ты ее дочь, то должна быть ее копией. Очень похоже на леди Памелу.
— А мне иногда кажется, что она права. Она, знаешь ли, часто бывает права. Мне иногда кажется, что я всегда была маленькой шлюшкой.
Она помолчала, разглядывая его, потом закрыла глаза.
— А если так и есть? Ты меня давно знаешь. И знаешь, какая я есть, Роджер. Ты знаешь… Я и вправду как будто всегда в течке, нет? Я просто ничего не могу с собой поделать. Иногда мне это ненавистно. А иногда нет.
— С тобой все в порядке. Не надо так драматизировать.
У нее перехватило дыхание.
— Господи, как я надеюсь, что ты прав! Ты не все обо мне знаешь… Я никогда не была верна Максу, я ведь тебе рассказывала… кроме первых шести месяцев.
— Не говори об этом, Сцилла. То было тогда, а то теперь.
— А что изменилось? Ты меня знаешь,Роджер.
Она, комкая простыню, ждала ответа.
— Ты знаешь, я никогда Максу ни в чем не отказывала, ни теперь, ни раньше.
— Знаю.
— И тебе не отказываю.
— Знаю. Отказывай только в том, в чем тебе хочется отказать. Ты вольна в том, что ты делаешь. Все в твоей власти.
— А Памела говорит, в том-то и дело, говорит, я не владею собой, даже если мне этого хочется.
Она снова утерла глаза.
— Ну, дай бог старушке всякого блага, — заметил Годвин, в надежде перевести разговор на другое. — Как она?
— О, снова выкарабкалась. Доктор говорит, она с каждым разом возвращается на ступень ниже, остается больше следов, и однажды… — Сцилла щелкнула пальцами под простыней. — Она не желает умирать — я уверена, просто мне назло.
— Ей не так уж много осталось.
— Знаешь, была минута, когда она лежала там на дорожке — когда это случилось — и в ту минуту у меняпрошла перед глазами вся ее жизнь, и… это было так дьявольски грустно, Роджер. Я представила ее малышкой в фартучке, потом молодой девушкой с чистыми глазами, невинной, узнающей мир, в котором для нее столько надежд, и я видела ее на дорожке, и Хлоя побежала, и все мы втроем словно застыли на миг в моих мыслях, три поколения женщин Ледженд, и одна из них уходит, а всего миг назад перед ней была вся жизнь… и тогда я не хотела, чтобы она умерла! Это я! Я не хотела, чтобы леди Памела Ледженд умерла!