Президент Всея Руси
Шрифт:
С тяжелым, каменным сердцем он совершил самое страшное предательство, какое только может совершить земледелец. Он вошел в амбар, запертый на большой деревянный замок, и дрожащей рукой запустил ее в закрома с посевным зерном. Эти отборные, полные жизни зернышки должны были лечь в землю весной, чтобы дать будущий урожай, надежду на жизнь. Теперь они шли на пропитание, отдавая жизнь сегодняшнюю в обмен на завтрашнюю. Каждая горсть, которую он отмерял, была горстью отчаяния. Он крал у будущего, и каждый раз, глядя на испуганные лица детей, он спрашивал себя: а будет ли у них это будущее?
Его школа, его гордость,
Потом перестали приходить младшие. Сначала маленькая Машка, у которой от слабости тряслись ручонки и она не могла держать заостренную палочку для письма. Потом братья-близнецы Гаврила и Васька, которые всегда сидели, прижавшись друг к другу, делясь скудной краюхой. Они просто не могли встать с лавки у огня, их тела, легкие как у птенцов, отказывались слушаться.
Ярослав ходил чернее зимней тучи. Его собственная пустота в желудке была ничем по сравнению с леденящей пустотой безысходности в душе. Он метался как загнанный зверь, его мозг, привыкший находить решения для сложных задач, бесплодно крутился вхолостую, упираясь в непреодолимую стену. Он изводил себя, выискивая возможности, которые упустил: нужно было больше сушить грибов, нужно было спрятать больше рыбы, нужно было, нужно, нужно… Он корил себя за каждую смерть, за каждый вскрик голодного ребенка. Он был их учителем, их защитником, а теперь мог лишь беспомощно наблюдать, как они гаснут.
И вот пришла первая смерть. Не старика, прожившего свой век, а ребенка. Маленькой, тихой Оленьки, дочери вдовы Зарины. Оленка всегда сидела на первом ряду, ее большие, ясные глаза с восторгом впитывали каждое слово учителя. Она первая выучила всю азбуку и с гордостью выводила палочки-крючочки на дощечке.
Ее не было в школе два дня. На третий Ярослав, сжимая в кулаке последнюю горсть посевного зерна, пошел к их убогой лачуге на краю селения. Войдя внутрь, он содрогнулся от холода - огонь в очаге едва тлел, не хватало дров. Вдова Зарина, ставшая тенью самой себя, сидела на полу, безучастно качая на коленях маленькое, закутанное в тряпье тельце. Оленька была еще жива. Ее дыхание было едва слышным, прерывистым шелестом. Глаза, те самые ясные глаза, были открыты и смотрели в пустоту, не видя ничего. Они стали огромными, недетски глубокими на ее осунувшемся, восковом личике.
– Оленька, - прошептал Ярослав, опускаясь на колени рядом с ней.
– Держись, девочка. Вот, я принес… - Он разжал кулак, показывая ей драгоценные зерна.
Девочка медленно, с невероятным усилием перевела на него взгляд. В ее глазах не было ни страха, ни понимания. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. Ее тонкие, побелевшие губки шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Ярослав наклонился ниже.
– У… чи…тель… - прошептала она, и в уголках ее губ появилась крошечная, почти незаметная улыбка. Это был последний звук, который она издала.
Он замер, не в силах пошевелиться, все еще сжимая в руке бесполезное теперь зерно. Он видел, как свет медленно угасает в ее глазах, как взгляд
Вдова Зарина не зарыдала. Она лишь тише, еще бережнее, прижала к себе остывающее тельце дочери и закачалась с ней из стороны в сторону, словно убаюкивая. И это молчаливое, обезумевшее от горя материнское отчаяние было в тысячу раз страшнее любых рыданий.
Ярослав поднялся. Ноги его были ватными. Он вышел на улицу, и слепящая белизна снега резанула по глазам. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. В горле стоял ком, горький и колючий. Он смотрел на заснеженные крыши, на дымок из труб, которых становилось все меньше, и видел не селение, а медленно умирающий организм. И он был его частью. Он был беспомощен.
С рычанием ярости, обращенной на самого себя, он схватил свой самострел и позвал оставшихся старших учеников. Они шли в лес - нехоженый, глубокий, безмолвный. Они проваливались в сугробы, цеплялись за колючие ветки, их лица обжигал колкий ветер. Иногда удача - слепая, случайная - улыбалась им. Раздавался тупой удар болта в бок подстреленного зайца, или с дерева падала прибитая ворона. Это была не охота. Это было отчаянное мародерство у смерти. Каждая такая добыча - крошечная победа, продлевающая агонию на день, может, на два. Но кардинально изменить ничего они не могли. Они были детьми, играющими в охотников в мире, где настоящими хищниками были холод и голод. И они проигрывали.
И вот уже отчаявшись однажды проводя редкие в это время уроки, он рассказывал сказку про Емелю и щуку.
– По щучьему велению, по моему хотению - Ярослав осекся.
– По моему хотению… - повторил он.
– Это точно должно сработать – тихо произнес он.
– Да нет, это точно сработает!
– вдруг Ярослав подскочил как ужаленный.
– Мстислав где ты?, бегом ко мне!
– как полоумный заорал он.
В избу вскочил Мстислав и ошарашено взглянул на Ярослава.
– Что случилось командир-спросил он на новый манер.
– Слушай мой боевой приказ, найди Ратибора и вели ему собрать половину ребят из младших классов, и пусть выдвигаются в сторону берега и ножами режут ивовые веточки и несут их сюда - начал торопливо говорить он.
– Затем найди Тихомира, ему надо собрать десяток ребят по крепче, пусть берут топоры, дай им наши, и пусть делают проруби большие на реке метра два шириной, тьфу - сплюнул Ярослав - в сажень шириной. А ты и с остальными ребятами приходи сюда, постарайся отобрать сюда тех, кто умеет верши плести.
– Понял директор, сейчас сделаю - не задавая лишних вопросов, бросился исполнять Мстислав.
За последнее время авторитет Ярослава в глазах его учеников вырос многократно, особенно после изобретения самострела и месяца ежедневных уроков, подростки начали верить в то, что боги говорили с ним.
Через полчаса ребята собрались в избе, и Ярик стал объяснять какого размера сплести верши, а так же попросил сделать две верши особой формы в виде большой тарелки с черенком из ветки.
После того как, убедил всех что да верши нужны сейчас зимой, ребята распределись по рабочим местам.