Презрение

Моравиа Альберто

— Баттиста об этом знает? неожиданно спросила Эмилия.

— Не знает, ответил я. Но об этом знает Рейнгольд… Я только что был у него и сказал ему все.

— Ты поступил неумно.

— Почему же?

— Потому, голос ее звучал неуверенно, что нам нужны эти деньги для уплаты за квартиру… А потом, ты сам не раз говорил, что разорвать контракт значит отрезать возможность получить новую работу… Ты поступил необдуманно, тебе не следовало этого делать.

Я разозлился и крикнул:

— Да ты понимаешь, что положение, в котором я оказался, невыносимо… Не могу я получать деньги оттого, кто… От того, кто соблазнил мою жену…

Она промолчала. Я продолжал:

— Я отказался от сценария потому, что работа

над ним в создавшихся обстоятельствах была бы для меня позором… Но я отказался также и ради тебя, во имя того, чтобы ты снова поверила в меня… Не знаю уж почему, но ты теперь считаешь меня человеком, способным соглашаться работать даже на подобных условиях… Но ты ошибаешься… Я не такой человек!

Я увидел, как в ее глазах появились враждебность и злоба. Она сказала:

— Если ты поступил так ради себя, ну что же… Но если ты сделал это ради меня, у тебя еще есть время передумать. То, что ты делаешь, глупо и бессмысленно, уверяю тебя… Все это ни к чему не приведет, ты окажешься на мели… Только и всего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что уже сказала: все это ни к чему.

У меня похолодели виски, я почувствовал, что бледнею.

— А все-таки?

— Скажи мне сначала, какой вывод, по-твоему, я должна сделать из того, что ты отказался от работы?

Я понял: настало время для окончательного объяснения. Эмилия сама шла на это. Мной овладел страх, но я все-таки сказал:

— Ты как-то заявила, что… что презираешь меня… Ты так сказала… Не знаю, за что ты меня презираешь… Знаю только, что презирают за нечто постыдное… Продолжать работу над сценарием теперь постыдно… Мое решение, помимо всего прочего, докажет тебе, что я не тот, за кого ты меня принимаешь…

Она сразу ответила мне, торжествуя и радуясь, что поймала меня в ловушку:

— Но ведь твое решение ровным счетом ничего мне не доказывает… Поэтому-то я и советую тебе передумать.

— То есть как ничего не доказывает? Я сел и непроизвольным жестом, в котором выразилось все мое смятение, схватил ее руку, лежавшую на спинке кресла. Эмилия, и ты говоришь мне об этом?

Она резко вырвала руку.

— Прошу тебя, оставь… Очень прошу, не прикасайся ко мне… Я больше не люблю тебя и никогда не смогу полюбить.

Я тоже убрал руку и сказал раздраженно:

— Хорошо, не будем говорить о любви… Поговорим о твоем… о твоем презрении… Даже если я откажусь от сценария, ты все равно будешь презирать меня?

— Да, буду… И оставь меня в покое.

— Но почему ты меня презираешь?

— Потому что ты, она вдруг закричала, потому что ты так уж устроен и, как бы ни старался, другим не станешь.

— Но как я устроен?

— Не знаю, как именно, тебе лучше знать… Знаю только, что ты не мужчина и ведешь себя совсем не по-мужски.

Меня снова поразил резкий контраст между неподдельной искренностью чувств, прозвучавших в ее словах, и избитостью, банальностью сказанной ею фразы.

— А что значит быть мужчиной? спросил я с иронией. Не кажется ли тебе, что это ничего не говорит?

— Брось, все ты отлично понимаешь.

Она подошла к окну и говорила, отвернувшись от меня. Я сжал голову руками и с минуту смотрел на нее в полном отчаянии. Эмилия отвернулась от меня не только физически, но и, так сказать, всей душой, всем существом своим. Она не хочет или, подумал я вдруг, не умеет объясниться со мной. Несомненно, существует какая-то причина, вызвавшая ее презрение ко мне, но не настолько определенная, чтобы можно было ее точно указать; поэтому она предпочитает объяснить свое презрение присущей мне врожденной подлостью, беспричинной, а следовательно, неисправимой. Я вспомнил, как Рейнгольд объяснял отношения между Одиссеем и Пенелопой, и вдруг меня осенило: "А может быть, у Эмилии создалось впечатление, будто все эти последние месяцы я знал, что Баттиста

ухаживает за ней и пытался использовать это в своих интересах, иначе говоря, вместо того, чтобы возмутиться, поощрял Баттисту?" При мысли об этом у меня перехватило дыхание. Теперь я припомнил отдельные факты, которые могли вызвать у нее подобное подозрение, например, мое опоздание в тот вечер, когда мы впервые встретились с Баттистой. Тогда такси попало в аварию, но Эмилия могла усмотреть в этом только предлог, на который я сослался, чтобы оставить ее наедине с продюсером. Как бы подтверждая мои мысли, Эмилия сказала, не оборачиваясь:

— Мужчина, мужчина в полном смысле этого слова, ведет себя совсем не так, как ты вел себя вчера вечером, увидев то, что ты увидел… А ты преспокойно пришел ко мне советоваться, притворившись, что ничего не заметил… И ждал, что я посоветую тебе работать над сценарием… Я дала тебе тот самый совет, какой ты хотел от меня получить, и ты согласился… А сегодня, не знаю уж, что там у тебя вышло с этим немцем, ты вдруг приходишь и заявляешь, что отказался от работы из-за меня; оттого, что я тебя презираю, а ты не желаешь, чтобы я тебя презирала… Но уж теперь-то я тебя раскусила. Возможно даже, что не ты сам отказался, а он заставил тебя это сделать… Впрочем, сейчас это уже все равно. Поэтому не устраивай никаких историй и раз навсегда оставь меня в покое.

Мы пришли к тому, с чего начали. Я по-прежнему думал: она презирает меня, но не хочет сказать о причине, вызвавшей ее презрение. Мне было бесконечно противно самому называть ей причину, и не только потому, что причина была отвратительна, но и потому, что, называя ее, я, как мне казалось, в какой-то мере допускал ее обоснованность. Тем не менее я хотел выяснить все до конца, иного выхода у меня не было. Я сказал как мог спокойно:

— Эмилия, ты презираешь меня, но не хочешь сказать почему… Возможно, ты и сама этого не знаешь… Но я должен знать, мне необходимо объяснить тебе, насколько ты не права, чтобы оправдаться… Если я сам назову тебе причину твоего презрения ко мне, обещай, что ты скажешь, правда это или нет.

Эмилия по-прежнему стояла у окна, повернувшись ко мне спиной, некоторое время она молчала. Потом сказала устало и раздраженно:

— Ничего я тебе не обещаю… Ох, оставь ты меня в покое.

— Причина вот в чем. Я говорил медленно, почти что по слогам. Ложно истолковав некоторые факты, ты вообразила, будто я… будто я знал о Баттисте, но ради собственной выгоды решил закрыть на все глаза, будто я даже толкал тебя в объятия Баттисты… Не так ли?

Я взглянул на Эмилию в ожидании ответа. Но ответа не последовало. Эмилия смотрела в окно и молчала. Я вдруг почувствовал, что покраснел до ушей: я сам устыдился того, что сказал. И я понял: Эмилия может истолковать мои слова как доказательство того, что ее презрение ко мне вполне обоснованно. Этого-то я больше всего и боялся. Я продолжал с отчаянием в голосе:

— Если это так, клянусь тебе, ты ошибаешься… Я ничего не подозревал до вчерашнего вечера… Конечно, ты можешь верить мне или не верить… Но если ты мне не веришь, значит, ты хочешь презирать меня во что бы то ни стало и отказываешься дать мне возможность оправдаться.

Эмилия опять ничего не ответила. Но я понял, что попал в самую точку: возможно, она действительно не знала, за что презирает меня, и не желала этого знать, продолжая считать меня подлецом просто так, без всякой причины, как нечто само собой разумеющееся. Я почувствовал, что сказанное мной прозвучало весьма неубедительно. Невиновный, подумал я, отнюдь не всегда способен доказать свою правоту. В отчаянии, побуждаемый каким-то внутренним движением души, которое было сильнее рассудка, я ощутил необходимость подкрепить свои слова вескими аргументами. Я встал, подошел к Эмилии, все еще стоявшей у окна, и взял ее за руку: