Причастие
Шрифт:
– Ну-ну, скинуть! Не останавливаться! Быстрым шагом идём, чтобы успокоить дыхание. Нельзя сразу останавливаться. Сердце может остановиться.
– Поди, не остановится. Вот если бы ты не пришёл, точно бы остановилось.
– Ты это серьёзно? Что-то я тебя раньше не видел.
– А я и не ходила.
– Ни к нам, ни в Горбатовку?
– Не-а.
– И что такое случилось?
– А ничего не случилось. Взяла да пошла. А раньше стеснялась.
– Чего?
– Что маленькая такая. Ой, и чего я только не перепробовала, ну не расту и всё. И
– А видишь, как вышло?
Она восторженно протянула:
– Да-а!
– И почему больше ни с кем танцевать не пошла?
– Как это? – удивлённо глянула на него снизу. – Ты мне свидание назначил, а я с другим танцевать пойду?
Царапнуло. Совсем, как тогда в Нижнеудинске, на льду Застрянки, когда Танюха обронила вдогонку: «Паш. Я приду». Но он и на этот раз отмахнулся. Благодарно приобнял её одной рукой, прижал, с наигранной весёлостью спросил:
– Верная, стало быть, такая?
– А что, и верная, и что? Вот ты скажи, только честно, ты меня почему выбрал?
– Не я тебя, а ты меня.
– Я? – удивлённо округлила она глаза, но тут же согласилась: – И я. Но я – ладно. Ты почему?
Но он и на этот раз уклонился от прямого ответа:
– Всё бы тебе знать. Знаешь поговорку: много будешь знать, скоро состаришься? Бежим!
– Нет, погоди. Ответь сначала. Почему?
Ну что он ей мог ответить? Что такая она красивая? Так это было неправда. Что у неё потрясающей синевы глаза? И что? И вообще, что бы он ни сказал, всё было бы ложью, прозвучало фальшиво, вычурно, курам на смех. Однако же надо было что-то ответить, и он сказал:
– Я тебе потом скажу. Бежим!
И они опять побежали наперегонки и бежали до тех пор, пока она первая не задохнулась.
– Всё… не могу больше… я, наверное, сейчас… упаду… ой… – насилу переводя дыхание, сгибаясь в поясе, говорила она.
И всё-таки, несмотря на такие длительные перебежки, они не преодолели и половины пути. Даже до конца Горбатовки не дотянули. А предстояло ещё миновать железную дорогу и через всё Доскино, или, как его называли, посёлок, тащиться чуть не на самую крайнюю линию, как именовались параллельные улицы.
Дальше шли быстрым шагом, точнее, она – быстрым, а он – обычным. И когда наконец пришли и встали у закрытой калитки, он спросил, глянув на тёмные окна:
– Спят?
– Да. Папе завтра вставать рано. Машинист. На товарняках ходит. И вообще они рано ложатся. Да и после Нового года.
– Как же ты домой попадёшь?
– У меня ключ есть.
– А нельзя где-нибудь там, в тепле, тихонько посидеть, а то этак мы быстро околеем?
– Дома? Не-эт… – и вдруг как-то по-особенному, или это только показалось ему, предложила: – А вот в бане… Идём? Папа с утра топил. Он всегда перед поездкой моется. Может, не выстыла ещё. Идём?
И, взяв его за руку, потащила за собой. В голове у него сразу завертелось:
«Так
В бане действительно было тепло. Даже очень. Чтобы не упариться, они сняли верхнюю одежду, шапки и положили на верхнюю полку.
– Не будем включать свет, – сказала она почему-то шёпотом и села на нижнюю полку.
Так же тихо, дрожа от волнения, он отозвался в темноте:
– Да.
Пристроился рядом, обнял её. Хотел поцеловать. Но из-за её маленького росточка это оказалось неудобно. И тогда он пересадил её к себе на колени. Она сама обняла его за шею, когда он переносил её.
Она почти не сопротивлялась, когда он, продолжая целовать, опустился с ней на пол, и это только укрепило его в мысли, что она такая же, как и все.
Когда же всё произошло и он, обо всём догадавшись, хотел спросить:
– Так ты…
Она зажала ему рот маленькой ладошкой. А когда он убрал и хотел спросить:
– Почему же не…
Она другой ладонью зажала ему рот и сдавленно прошептала:
– Ничего не говори.
Он поднялся, сказал, чтобы она сняла юбку. Она сняла и, согнув ноги в коленях, села на полу. Он достал с верхней полки таз, налил ковшом из бака тёплой воды, застирал испачканное место. Отжал и, чтобы поскорее высохло, повесил на заслонку над печью. Помылся. Сказал, чтобы помылась она.
– Отвернись.
Он отвернулся. И когда она села рядом, тщательно вымыл пол.
Пока сохла юбка, сидели молча, в разных концах лавки, потом так же молча оделись, вышли из бани и, пройдя тою же расчищенной тропой через огород, расстались у калитки, не сказав на прощание друг дружке ни слова. Вот между ними всё это было, и теперь что? Даже не взглянули друг на друга. Просто, глядя себе под ноги, разошлись по сторонам.
И всю дорогу до дома Павел ругал себя и по возвращении даже пожалел, что отдал самогон соседке.
Постелив на собранном диване, разделся, лёг.
Сна не было ни в глазу. Больше всего он боялся не того, что она будет преследовать его, а того, что и впредь не сможет устоять (казалось бы, и смотреть не на что, а поди ж ты, как зацепила его), и что теперь делать, не знал. А что если и впрямь взять отпуск и укатить в Белогорск (звал же Левко) – нет, не работать, а назло жене и от всего этого на время скрыться?.. Ну это ладно, это потом, а что делать завтра и послезавтра, когда она придёт? А что она придёт, он даже не сомневался.
Но она не появилась ни в субботу, ни в воскресенье.
Весь следующий день на работе Павел проспал в своей пожарной машине и только краем уха слышал, как приходили постучать в домино совхозные мужики. А потом кто-то заглянул (жив ли?) в кабину и, прикрыв дверцу, тихонько сказал:
– Спит. Напарник ответил:
– Ну! Четыре ночи подряд в клубе играл. Вы не были?
– Как не быть? Были.
– Ну и как?
– Да всё путём. А вы что не пошли?
– Дежурил. А Шурка, чего, говорит, я там без тебя не видала? Она без меня никуда. Так ничего, говоришь, было?